Пробуждение - А. Л. Вудс

Верно. Я не помогала делу, вмешиваясь в жизнь Шона после того, как сказала ему уйти, отпустить меня, забыть меня.

— Ты прав, — признала я, играя с кольцом, которое с таким же успехом могло быть наковальней на моем пальце прямо сейчас. — Я не знаю, о чем я думала.

Дуги выругался.

— Ракель, ты просто должна дать этим вещам время. Между вами двоими не всегда будет так. В конце концов, вы оба будете двигаться дальше, и все станет нормально.

— Нормально? — недоверчиво переспросила я.

Как выглядит нормально? Как чувствует себя нормальный человек? Сделает ли это мысли о Шоне более мимолетными? Разве я не видела бы и не чувствовала бы его в каждом малейшем действии своей повседневной жизни? Разве я не искала бы его в лицах людей, которых встречала, когда выходила на улицу? Перестану ли я надеяться, что это он стоит у двери? Забуду ли я в конце концов все поцелуи, прикосновения и произнесенные шепотом обещания?

Забуду ли я? Это то, что должно было стать нормой? Если бы это было...

...Я этого не хотела.

Нерешительность Дуги была такой же громкой, как крики толпы на "Фенуэй Парк", когда "Сокс" выиграли хоумран.

— Фланниган, — сказал он со стоном. — Ах, черт. Это не так.… Я не имел в виду...

Я могла догадаться, что он собирался сказать дальше, и ложь меня не интересовала. Это было тем, что он имел в виду, но я не хотела оставаться здесь и слушать, как он утверждает обратное.

— Я собираюсь лечь спать, — перебила я. — Пенелопа была права. Я еще не спала.

— Подожди секунду, — быстро сказал Дуги.

Он выключил воду. Его дыхание стало затрудненным, как будто он искал совета у Пенелопы, как разрядить ситуацию.

Не то чтобы было что рассеивать. Я была бомбой, которая не взорвалась. У меня не хватило воли даже на то, чтобы высечь искру.

— Поговорим позже, Дуги.

— Не вешай трубку, сучка.

Но я сделала это прежде, чем он успел сказать еще хоть слово. Затем я нарочно отсоединила шнур от телефона. Я не верила, что он не перезвонит, так же как не верила себе, что не позвоню Шону.

Я была эгоистичной стервой; это было практически бесспорно.

Кольцо, которым я щеголяла, доказало это.

Я сказала Шону "нет". Я отклонила его предложение. Я дала ему пощечину. Я отвергла его. Я была безжалостна. У меня не было права носить его кольцо на пальце, но я носила. Это заставляло меня чувствовать себя каким-то образом связанной с ним. Это было то, что сдерживало слезы, когда мне хотелось упасть в обморок и молить себя о прощении, которого я не заслуживала.

Как я и ожидала, увидев, что Шон пригрозил свести на нет весь достигнутый мной эмоциональный прогресс, но вместо того, чтобы запоем пить и выкуривать по пачке в день или колебаться между деструктивностью и эмоциональным расстройством, я погрузилась в писательство.

И, честно говоря, я написала тонну, почти законченную рукопись всего за несколько коротких недель. Все это было не так уж здорово, но было что-то медитативное и терапевтическое в том, чтобы записывать свои мысли на бумаге. Пересказывать свои воспоминания и внедрять их в беллетризованную версию себя. В те ночи, когда я не могла уснуть — а в этом году так было большую часть времени, — я наблюдала за восходом солнца со своего места за письменным столом. В моих плечах образовались переломы, а подвижность шеи снизилась из-за того, что я проводила долгие часы, сгорбившись. Пишущие машинки не отличались эргономичностью.

Тихое тиканье клавиш было бальзамом для моего мозга, повторение действовало как иголка с ниткой, которые помогали мне чинить и сшивать части моей продырявленной души снова вместе.

Роза притворилась, что не заметила кольца, а я притворилась, что не заметил, как она уставилась на него. Она по-прежнему приходила каждый день, по-прежнему приносила еду, по-прежнему осыпала поцелуями мою макушку и убирала волосы с моего лица. Иногда она сидела на кровати и смотрела теленовеллу, пока я писала, а иногда просто жаловалась на мою позу.

Я не легла спать, как сказала Дуги, что собираюсь это сделать. Я встала и приготовила дерьмовый кофе в кофеварке размером с куклу Барби, стоявшей рядом с телевизором. Аромат от гущи был обманчиво ароматным, несмотря на то, что после попадания в него горячей воды он казался совершенно безвкусным.

Чего я ожидала от гостиницы, где за ночь брали всего пятьдесят девять долларов? Мне нужно было как можно скорее решить, что я собираюсь делать дальше.

Я не могла оставаться здесь вечно, каким бы надежным убежищем это место ни стало для меня. Почти за три месяца я потратила почти шесть тысяч долларов. Что оставило меня с...

...четыре тысячи пятьсот долларов и тридцать девять центов.

Оставаться здесь не было бы финансово приемлемым долгосрочным решением; это было ясно.

Что оставило меня перед двумя вариантами — найти новую работу и квартиру.

Или дать Пенелопе то, чего она хотела.

— Загадай уже желание, у тебя уходит целая вечность, — пожаловалась Ливи по телеконференции.

Она была искаженным сгустком пикселей, плохим подключением к Интернету и своим обычным резким отношением.

— Оливия, — предупредила Мария.

— Как так получается, что ты все еще находишь повод для жалоб, находясь за пределами штата? — заметила Трина, рассматривая размытую фигуру средней девочки в нашей семье на экране.

Я сдержал первый за несколько недель искренний смех, который хотел вырваться из меня. Было что-то почти успокаивающее в том, чтобы слушать, как они суетятся. Прошло много времени с тех пор, как я испытывал это чувство, и оно казалось таким обычным и знакомым. Это было возвращение к жизни, какой она была всегда, к гладкой, свежеуложенной дороге, свободной от мусора и заграждений. Это почти отвлекло меня от тоски по единственному человеку, которого я хотел видеть здесь больше всего.

Я держал свою семью в ловушке циклона неизвестности, пока пялился на башню маласадаса, которую мама разложила слоями, как торт. Наверху она воткнула свечи, образующие тройку и единицу, рядышком.

Мне был тридцать один.

И все, о чем я мог думать, наблюдая, как воск стекает с боков вживленной свечи на сахарный пончик, — это о том, что я должен был показать.

Семейный бизнес, который я спас. Семья, которую я спас от финансового краха. Три сестры,