Пробуждение - А. Л. Вудс

Спору нет, все эти вещи были приятными, даже великолепными. Это было благословением для большинства, но теперь, когда моя семья нуждалась во мне меньше, я изо всех сил пытался обрести такое же чувство удовлетворения, чтобы продолжать свою работу.

Эти достижения были направлены на благо других. Я шел на жертвы, делал трудный выбор, принимал решения на лету, чтобы убедиться, что все они были учтены, что их счастье было приоритетом, чтобы им никогда не приходилось беспокоиться о том, что будет дальше.

Но в тридцать один год, после всего, что принес мне этот год и конец предыдущего, внутри меня появилось желание чего-то большего, чего-то моего собственного.

Чего-то специально для меня.

Я наклонился ближе к зажженной свече, пламя плясало на фитиле, достаточно близко, чтобы почувствовать ее жар на своей коже. Мама слегка кивнула мне в знак поддержки, прекращая препираться с моими сестрами.

И, сжав губы, я загадал свое безмолвное желание тому божеству, которое раздавало поздравления с днем рождения. Затем комнату снова поглотила тьма, отчетливый запах расплавленного свечного воска и потухшего пламени коснулся моего лица.

— В конце концов, — подчеркнула Ливи, тяжело вздыхая.

— Я собираюсь повесить трубку, — сухо сказала Трина.

— Не надо, — возразила Ливи, пиксели расслабились, когда она наклонилась вперед, опустив нос вниз. — Иди и передай ему его подарок. Мне нужно учиться.

— Учиться? — повторила Трина, и злобная улыбка осветила ее лицо в тот момент, когда мама щелкнула выключателем, и кухня осветилась. — Как ты готовишься к театру? Смотришь фильмы? Считаешь, сколько волосков в бороде Бена Аффлека? Планируешь, как заполучить звезду из списка А, чтобы продвинуть свою карьеру до того, как твой вероятный развод окажется на обложке каждой светской хроники в стране?

— Мария, ударь ее за меня.

К моему удивлению, Мария не колебалась. Она с ловкой точностью щелкнула по раковине уха Трины.

— Ой! За что это? — Трина приложила ладонь к уху, послав нашей старшей сестре мрачный взгляд.

— Потому что Ливи попросила меня об этом, — как ни в чем не бывало ответила Мария скучающим тоном, пока проверяла свои накрашенные красным ногти на предмет сколов лака.

Из динамиков компьютера донесся смех Ливи.

— Я мщу за то, что ты сделала с моим свитером MCR.

— Хорошо, хорошо, хорошо, — сказала ма, хлопая в ладоши, чтобы привлечь наше внимание. — Давайте поедим и передадим Жуану его подарок.

Мама подала нам маласаду на десертных тарелках, раздав по одной каждому из нас. Мария встала и вышла из кухни, но через несколько секунд вернулась, изящно держа в руках богато украшенный серебряный подарочный пакет.

Она поставила пакет передо мной, нервно улыбнувшись.

— Это от всех нас.

— Не от меня, — поправила ма, цокая языком и качая головой. — Плохая примета.

Мария закатила глаза.

— Ты такая невероятно параноидальная из-за глупых суеверий.

Ма открыла рот, чтобы ответить, уперев руки в бока.

Я прочистил горло, взглянув на нее, прежде чем она заговорила. Ма встряхнула волосами, прихорашиваясь. Она покорно кивнула мне.

— Это от твоих сестер, — поправила она, откидываясь на спинку стула.

Выдвинув подарочный пакет вперед, я обратил внимание на его вес. Я потянул за тонкий узел ленты, скреплявший ручки, затем вытащил листы папиросной бумаги. Мама взяла их у меня, расправила и сложила бумагу по естественным изгибам, без сомнения, чтобы потом использовать повторно.

Никто не произнес ни слова, когда я полез в сумку и вытащил черную коробку в подарочной упаковке. Я оторвал края, не обращая внимания на мамины сетования по поводу потери оберточной бумаги, которую она не сможет спасти.

От первых двух букв, напечатанных на коробке, у меня перехватило дыхание. Я сразу понял, почему мама была против подарка.

Действительно, глупое суеверие.

Взглянув на сестер, я дрожащими руками отклеил оставшуюся бумагу. Я провел большим пальцем по чернильному трезубцу, изображенному на упаковке. А затем, с ловкостью четырехлетнего ребенка рождественским утром, я разорвал ленту, которая скрепляла упаковку. Трина протянула маме подарочный пакет, ее глаза округлились от волнения, когда она посмотрела на меня. Она наклонилась вперед, облокотившись на стол так, чтобы можно было прижать локти к обеим сторонам щек.

Я достал из коробки еще часть упаковки, а затем вытащил кожаный ремешок для переноски и положил его перед собой.

— Это было между ними и Шунтом. Человек, с которым я разговаривала, сказал, что они будут держаться лучше, — сказала Мария с нехарактерной мягкостью в голосе, как будто оценивала мой ответ.

Я размотал ремень для переноски, и в кухонном свете над нами блеснули обнаженные лезвия.

— Лезвия на ножнах тоньше, — сказал я, сглотнув, мои пальцы инстинктивно потянулись, чтобы пробежаться по тупым концам ножей Wüsthof. — Но они слишком легко ломаются.

— Да, — согласилась она. — Они тоже так сказали.

— Они тебе нравятся? — прощебетала Ливи, забавляясь моей немногословностью.

Они нравятся? Черт, я снова начинал плакать.

— Они мне очень нравятся.

У меня перехватило горло, когда я переводил взгляд с двух моих сестер, которые присутствовали физически, на мою третью сестру на экране.

— Спасибо, ребята.

— Дай им по пенни, — сказала мама, подбегая ко мне и вкладывая монеты в мою ладонь, чтобы нейтрализовать сопутствующее невезение.

Я потакал маминой паранойе и вручил Марии и Трине их монеты, прежде чем пообещать Ливи, что вручу ей пенни при следующей встрече, на что она закатила глаза и сказала:

— Как скажешь.

Она послала мне воздушный поцелуй и положила трубку.

Все немедленно погрузились в поедание своих маласадас, но чужеродное чувство возбуждения оставило меня слишком подавленным, чтобы есть.

Ножи были прекрасны. Рукоятки из цельного металла с тройными заклепками и фирменным трезубцем на каждой. Четкость, рассчитанная на длительный срок, благодаря технологии точной заточки кромки Wüsthof.

Они были ошеломляющими, "Кадиллак клинков".

Я загадал что-то только для себя, попросил у отца знака, что мне делать дальше.

Эти ножи символизировали мой ответ, определяющий следующую часть моего будущего.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

После того, что случилось с Шоном, стук в дверь заставил меня застыть от ужаса... Особенно после семи вечера, когда я знала, что Роза могла просто войти сама. Я повернулась в своем кресле, поводя плечами, когда выпрямлялась, мои шаги робко ступали по пропылесосенному полу. Приподнявшись на кончики пальцев ног, я наклонилась вперед, чтобы заглянуть в глазок.

Тот, которым я должна была воспользоваться несколько недель назад.

То, что я там увидела, заставило мое лицо нахмуриться.

Это была Роза,