Пробуждение - А. Л. Вудс

Но Ракель была другой, не так ли? Не поэтому ли влюбиться в нее было так легко с самого начала? Она была трансцендентной. В ней не было ничего обычного.

И, возможно, именно это сделало опустошение от ее потери намного хуже, образовав мучительную дыру внутри меня, которая росла день ото дня. Почему-то я не думал, что пара таблеток Тайленола это тоже изменит.

Узнав о моем возвращении, Дуги воздержался от того, чтобы сказать мне, что я же тебе говорил, и Мария оказала мне любезность, скрыв то, что она на самом деле думала обо всем этом. Никто не стал вторгаться в мое личное пространство, чтобы исправить меня — слава Богу — и остаток недели я провел в одиночестве.

Чтобы оплакать, обрести перспективу, закончить то, что я начал.

Мне потребовалось три недели и четыре дня, чтобы отремонтировать ванную. Рекордный срок для меня. Опять же, работа над этой ванной вышла за рамки любовного труда. Это стало чем-то, во что я погрузился мыслями. Еще одна плитка на месте, еще одно воспоминание, спрятанное где-то подальше. Новый кран, чтобы смыть боль. Новая стеклянная душевая панель вместо старой занавески, новая ванна, блестящая и белая, чтобы убрать налет с той, которую она заменила. Свежий слой штормовой серой краски на стенах отражал мое настроение собрать все воедино. Это был смелый выбор цвета, но, с другой стороны, возможно, я проводил слишком много времени с Пенелопой.

Когда меня здесь не было, я был с Дуги и Пенелопой. Никто особо ничего не говорил. Я не хотел разговаривать, и они тоже. Большую часть времени мы просто сидели в тишине. Они смотрели телевизор, пока я пялился на темный офис со своего места на их диване, прокручивая все в уме, пока мой мозг не захотел взорваться.

С этого стола все и началось.

Пенелопа потирала рукой свой растущий живот с отсутствующим выражением на лице. Иногда она открывала рот, как будто собираясь что-то сказать, но Дуги заставлял ее замолчать, поджимая губы и быстро качая головой.

Она снова застегивает рот на все пуговицы.

Я нашел, чем занять свое время, чтобы отвлечься, и в конце концов вернулся к работе. Я была благодарна, что никто не встал мне поперек дороги, я просто хотел, чтобы эти жалостливые взгляды прекратились.

С другой стороны, не каждый год их босса бросают в канун Нового года, и они становятся свидетелями того, как все рушится. Могу ли я их винить? Я бы, наверное, тоже шептал о том, каким жалким ублюдком я был, если бы на другой ноге был ботинок со стальным носком.

Черт, год назад я бы так и поступил. Многое изменилось за год. Черт возьми, многое изменилось за три месяца.

Команда добилась огромного прогресса по дому, несмотря на то, что моей шелушащейся задницы не было рядом. Трине подходило быть главной. Она ни от кого не терпела дерьма и возлагала на них ответственность, когда они пытались воспользоваться ее молодостью и женственностью.

Она уволила троих парней и привлекла еще троих — в течение двадцати четырех часов.

Больше ей никто не перечил.

Дуги не вмешивался, просто тихо наблюдал со стороны и давал свой совет, когда она просила об этом. В такие моменты это напоминало мне, что я веду себя как эгоистичный придурок, чья голова была так глубоко в заднице Ракель, что я пропустил все остальное, происходящее вокруг меня.

Трина становилась самостоятельной, пытаясь сформировать свою индивидуальность и найти свое место в семейном бизнесе.

Казалось, Ливи преуспевает в Нью-Гэмпшире, куда она переехала учиться. Она боролась за свою мечту и преодолевала страх перед выступлением, чтобы получить то, что хотела.

Мария чаще бывала рядом. Я бы отдал ей должное; она старалась, несмотря на бурный характер ее отношений с мамой.

И я... я просто пытался прожить каждый день. Улыбался, когда того требовала ситуация, смеялся по команде, злился, когда кто-то валял дурака.

Конечно, это был фасад.

Акт.

Театральный подарок не обошел меня стороной, как я думал. Я был соперником наравне с Ливи. У меня отлично получилось убедить всех вокруг, что я не вижу лицо Ракель за своими веками. Что я не прокручиваю в голове наш последний разговор каждый раз, когда разговариваю с кем-то другим. Что я больше не ощущаю вкус ее поцелуев каждый божий день. Что я не пытаюсь выделить звук ее голоса из моря стольких других.

Как я умудрился так сильно все испортить? Почему я думал, что просить Ракель выйти за меня замуж было хорошей идеей? Почему я истолковал концепцию Марии о широком жесте как предложение руки и сердца?

Точными словами моей сестры были:

— Сделай предложение, от которого она не сможет отказаться.

Она не собиралась просить у мамы обручальное кольцо, то самое, которое принадлежало моей бабушке, матери моего отца.

И вот теперь оно было в Калифорнии, с кем-то, кто даже не хотел его. Дело было не только в кольце, которого не хотела Ракель, но и во мне тоже.

Одно это осознание вызвало у меня желание взять гвоздодер, который я держал в руке, и сделать себе лоботомию. Тогда, возможно, прекратились бы скачущие мысли, прекратилось бы ежедневное беспокойство, а вместе с ним исчезли бы беспокойство, вина, стыд.

Я нажал на спусковой крючок пистолета для гвоздей, прикрепляя на место еще одну кровельную черепицу. Фундамент, черновые работы с сантехникой и каркас из белого дуба были закончены. Стены крыши были установлены, пока меня не было. Я был благодарен архитектору за то, что он сделал почти точную копию оригинального проекта, с которым мы работали. Единственным существенным отличием было то, что Пен получила свою открытую концепцию.

По крайней мере, кто-то был счастлив.

Я сам вызвался укладывать кровельный войлок, и мне было наплевать на дождь или низкие температуры, которым я подвергался. В любом случае, я почти ничего не почувствовал. Я также остался там наверху и сам установил черепицу. Мне нравилось одиночество, и было легче притворяться, что все в порядке, когда ты скрывал это с высоты тридцати футов в небе, в то время как остальная команда слонялась внизу.

Сегодня я прибыл на стройплощадку раньше всех, солнце сияло ярко-оранжево-розовой полосой на чернильном небе. Воздух был свеж, с каждым моим выдохом изо рта шел пар. Было чуть