Пробуждение - А. Л. Вудс

То, что последовало дальше, произошло так быстро, что у меня не было времени обдумать последствия своих действий. Я наблюдала в замедленной съемке, как моя рука рассекает воздух, словно выходя из тела, и моя открытая ладонь хлопает его по щеке. Пощечина разнеслась по комнате, в моей ладони возникла боль. Ужас пронзил меня, когда мой взгляд приковался к моей руке, которая теперь висела в воздухе между нами.

Мои пальцы сжались в кулак, когда я прижала приставленное к груди оружие.

Я действительно только что ударила его? Не требовалось никаких дополнительных доказательств, чтобы доказать, что это было неправильно. То, что было между нами, было токсичным; это выявило худшее в нас. Это превратило нас в людей, которыми мы не были и которые были у нас с самого начала.

Теперь я ударила его, и это сделало меня ничуть не лучше моей мамы. Я была именно той, кем пыталась не стать. Разве он этого не видел? Неужели он не понимал, что мы не подходим друг другу?

Мои щеки покраснели; жар пробежал по позвоночнику.

— Прости, — моя нижняя губа дрожала, пока я не прикусила ее, чтобы унять. — Мне не следовало этого делать.

Его челюсть сжалась, и он, казалось, сосредоточился на раздвижной двери в задней части комнаты.

— Тебе от этого стало лучше?

Слезы обожгли мне веки.

— Пожалуйста, уходи.

Шон не двигался, и с меня было достаточно. Я почувствовала, как последняя нить моего разума оборвалась, высвобождая необузданную ярость.

Меня осенило осознание. Он не остановится, пока не сломает меня снова.

— Убирайся нахуй!

Я закричала, толкая его. Я едва сдвинул его с места. В гневе я рванулась вперед, чтобы ударить его снова, на этот раз осознанно, но он помешал мне. Он поймал мою руку, притягивая меня к себе, пока его бицепсы не обхватили верхнюю часть моего тела, прижимая меня к нему.

— Убирайся, убирайся, убирайся!

Я повторяла. Я верила себе не больше, чем он, мои задыхающиеся рыдания выдавали меня.

Его рот нашел мочку моего уха, отчего моя кожа покрылась мурашками.

— Я облажался. Я солгал тебе. Я заслуживаю всего этого, а ты нет. Позволь мне провести остаток своей жизни, заглаживая вину перед тобой, хорошо, Ракель? Позволь мне сделать это.

— Мне ни хрена от тебя не нужно.

Я оттолкнула его, но он крепче сжал меня в своих тисках. Я чувствовала кончик его носа в своих волосах, чувствовала его глубокое и прерывистое дыхание, пока боролась с ним.

— Я не хочу тебя; ты мне не нужен. Ты слышишь меня? Мне никто не нужен.

Шон отстранился, глядя на меня сверху вниз.

— Я нужен тебе, — сказал он, его дыхание овевало мое лицо. — Я нужен тебе, как твой следующий вздох, и это пугает тебя до чертиков. Ты не веришь, что я не причиню тебе боль снова, я понимаю. Может быть, я тебя не заслуживаю, и это делает меня эгоистичным ублюдком, но знаешь что?

Я замерла, в груди перехватило дыхание. Он развернул мою ладонь и положил кольцо в центр, прежде чем заставить мои пальцы сомкнуться вокруг него.

— Я проведу остаток своей жизни, преследуя тебя. Ожидая, что ты дашь мне шанс все исправить, Ракель. Может быть, это не сегодня, может быть, это не будет завтра или на следующей неделе. Может быть, этого даже не будет в этой жизни, но я буду ждать.

Он прижался ко мне, словно собираясь с силами.

— Итак, ты держишь это кольцо, — его голос надломился, губы коснулись моей щеки. — Придержи его, пока не передумаешь. Я буду здесь, хорошо?

В его словах было что-то конечное, что лишило меня сил.

Мое тело задрожало в его объятиях, моя решимость держать его на расстоянии покинула меня. Я была убитой горем лужицей бескостных конечностей в его руках, мой лоб прижался к его плечу.

— Я не собираюсь менять своего решения. Мы плохо подходим друг другу, разве ты этого не видишь? Мы все это время плохо относились друг к другу.

— Не говори так.

Я услышала отчаяние в его голосе, вызвавшее боль, которая лишила меня всякой осмысленной мысли. То, как он это сказал, не терпело возражений, и, несмотря на мою потребность не питать ложных надежд, это лишило меня дара речи.

— Шон, — начала я, как только обрела дар речи.

— Ракель, не надо. Я не думал, что мое сердце может разбиться еще сильнее, но я ошибался.

От уныния он стиснул челюсти, его глаза заблестели, хотя веки работали, смахивая выступившие на поверхности слезы.

Шон трижды прочистил горло, затем коротко шмыгнул носом. Когда он отпустил меня, я отступила от него, прислонившись к стене в нескольких футах от него. Он выпрямился, провел руками по волосам, словно успокаивая себя, затем поднес тыльную сторону ладоней к глазам. Я наблюдала за ним, пока он стоял перед зеркалом в пол у двери ванной. Он проигнорировал мое любопытство и сосредоточился на красных уголках своих глаз, когда опустил руки по бокам.

— Я собираюсь уйти.

Мысль о том, что он сделает именно то, чего я неоднократно от него требовала, вызвала у меня панику, доведшую меня до овердрайва. Я потянулась к его запястью, мои пальцы обвились вокруг толстой окружности, чтобы успокоить его.

Шон уставился на меня. Оболочка человека, которого я уничтожила, испарилась прямо у меня на глазах. То, что встало на свое место, было моим творением.

Его разбитое сердце.

Его месть.

Он стряхнул мою хватку со своего запястья.

— Это то, чего ты хотела, верно? Чтобы я ушел, так что я ухожу.

Я снова потянулась к его руке.

— Останься.

Шон отдернул руку.

— Нет, — он невесело усмехнулся. — Ты не можешь унижать меня, а потом просить остаться. Это не гребаная игра, Ракель. Ты хочешь лишить меня достоинства, а потом наслаждаться этим. Ты не можешь дергать меня, как собаку на гребаном поводке.

— Шон.

На этот раз я схватила его за руку обеими руками, оттаскивая от двери. Возможно, я не имела в виду ничего из того, что сказала ему. Может быть, это гнев мешал мне рассуждать здраво. Может быть, у нас действительно был шанс побороться, и нам нужно было снова сломаться, на этот раз вместе, чтобы создать что-то новое из этих осколков.

— Мне нужно понять, чего я хочу. Мне просто нужно время подумать.

Это было неправильно говорить ему. Выражение его лица стало убийственным.

— Тебе следовало подумать об этом до того, как я, черт возьми,