Возлюбленная Верховного Бестиара - Марина Эльденберт

синее небо, свободное, как никто другой, и она могла часами в молчании сидеть на скамейке. Глотая непролитые слезы и надеясь, что после пострига боль и тоска отпустят.

Только на это сейчас и оставалось надеяться.

– Доброго дня, Анна, – спокойный, глубокий голос прозвучал совсем рядом.

Мать настоятельница: невысокая женщина, опустилась рядом с ней на скамью. При всей ее внутренней хрупкости от нее веяло уверенностью, силой, спокойствием. Всем тем, чего сейчас так не хватало Анне.

– Доброго дня, матушка, – произнесла она. – Я что-то сделала не так?

По приезду у них состоялся всего один разговор, а следующий должен был случиться уже на постриге, через неделю.

– Пока нет, – ответила та. – Но собираешься.

Анна удивленно взглянула на нее, но та продолжала смотреть прямо перед собой, на вишневые деревья.

– Постриг – дело простое, – продолжила она. – Все самое сложное начинается следом за ним. Каждая из нас здесь, чтобы нести свет, покой и любовь в сердца и души, что не способны его обрести самостоятельно. Но даже когда поблизости никому не нужна помощь, внутри нас царят покой и умиротворение. Ими мы наполняем себя. Ими мы наполняем все, что нас окружает, так создаются святые места. Монастырь – это не просто название.

– Да, – мгновенно отозвалась Анна. – Да-да, разумеется, я понимаю. Я здесь как раз за этим.

– Ты здесь затем, чтобы получить спасение, а не дарить его. – Женщина повернулась к ней, и в глубине ее мудрых, серых глаз, светилось что-то, от чего у Анны защемило сердце и защипало глаза. Слезы, до этого сидевшие глубоко, подступили к горлу, ком в груди задрожал, готовый вот-вот надорваться. – Это разные вещи, но дело не только в этом. Многие из сестер приходят сюда так же, как ты, но обретают покой. Становятся одними из нас, ты же продолжаешь метаться. Я наблюдаю за тобой все это время, и это значит только одно: ты не принимаешь святое место. Не помогает тебе, а значит, ты пока не готова. А не готова, потому что там, в миру, у тебя остались незавершенные дела, от которых ты пытаешься убежать и скрыться. Вот только от себя ты нигде не скроешься. Даже здесь.

Несмотря на то, что сегодня день выдался жарким, Анна обхватила себя руками. Она еще не носила монашеских одеяний, до пострига не полагалось, была в мирском платье. Одном из самых простых и скромных, серебристо-сером, кружева с которого отпороли монахини. Волосы, полыхающие огнем, были собраны в тугой пучок, но все это, разумеется, не шло ни в какое сравнение перед скромным и в то же время величественным черным одеянием матушки-настоятельницы.

– Я буду готова, – сжимая руки, произнесла она. – Я правда буду готова. Меня никто не ждет там, пожалуйста, не прогоняйте меня. Я там не смогу.

– Да кто же тебя прогоняет, Анна. – Женщина тепло улыбнулась. – Живи здесь, сколько захочешь. Только боль твою унять мы не сможем, это можешь сделать лишь ты сама. Разобравшись со всем, что тебя тревожит.

– Вы отказываете мне в постриге? – У Анны задрожали губы.

– В настоящий момент – да, отказываю. Но не прогоняю. Как я уже сказала, здесь ты можешь оставаться столько, сколько пожелаешь.

– А если вы поймете, что я готова? Если увидите, что во мне нет больше смятения?

– Тогда и вернемся к этому разговору.

– Я сделаю все, чтобы вы в меня поверили. Вот увидите. Я смогу стать одной из вас! – горячо выдохнула Анна.

Мать-настоятельница снова улыбнулась, но больше ничего не сказала. Лишь наклонилась, чтобы поцеловать Анну в лоб, после чего поднялась и ушла.

Алина

– Я тебя не отпущу, – произнес Богдан резко, шагнув ко мне.

– Отпустишь. Разве я теперь не свободный человек?

Он остановился, будто перед ним в одно мгновение выросла невидимая, высотой до небес, стена. Возможно, так оно и было, вот только эта стена выросла между нами раньше. Когда мы начали лгать друг другу.

– Такова твоя благодарность? – хмуро спросил он.

– А ты это ради благодарности делал?

– Алина!

– Богдан.

Мы смотрели друг другу в глаза, и я чувствовала, как сжимается сердце. Я любила этого мужчину. Высший, как же я его любила! Да и сейчас люблю, наверное, но… между нами столько всего. Столько боли, столько отчаяния, столько обид.

Сколько всяких «но», и одно из них – мы никогда не станем семьей. Никогда не будем вместе, как муж и жена, Снежана будет расти, зная, что я – всего лишь любовница. Нет.

Нет.

Не такой участи я хочу для своей дочери.

– Как я могу тебя отпустить? – почти прорычал он. – А ее? О чем ты вообще говоришь, Алина?!

– Мы жили долгие годы в разлуке, проживем еще.

– Хочешь, чтобы я снова отказался от своей дочери? Зная, что она моя? Когда у меня только-только появился шанс все исправить?!

– А как ты все исправишь, Богдан? Отпустив Анну, ты не перестал быть ее мужем, а она – твоей женой.

– Тебе так важно быть моей женой?

– Важно, – призналась я. – Важно быть твоей равной, как бестиари.

– Ты и так будешь мне равной! Когда все узнают о твоей магии…

– Я не хочу, чтобы все знали о моей магии! Я не хочу, чтобы о ней вообще кто-то знал. Я о ней не просила. Она была нужна мне исключительно, чтобы выжить, и все, что я делала, я делала, чтобы Снежана была счастлива.

– И совсем немножко ты.

– Прости?

– Можешь тешить себя мыслью, что ты делала все ради Снежаны, но себя ты тоже не забывала, Алина. Ты выбрала Михаила, чтобы скрыть мою дочь, а не какого-нибудь рядового бестиара.

Я задохнулась, чудом сдержалась, чтобы не влепить ему пощечину.

– Вот тебе и доказательство, Богдан, между нами пропасть. Между нами никогда ничего не будет как прежде! Да я и не уверена, что было!

Развернувшись, я вылетела из его кабинета, а вслед мне ударило:

– Этот разговор еще не окончен!

Конечно, разумеется, не окончен! С чего бы ему быть оконченным! Ведь Богдан считает, что можно просто так взять и перешагнуть через все! А уж если Богдан так считает…

У-у-у-у, как же он бесконечно, непробиваемо бессердечен! Я шла, а точнее сказать, бежала обратно к Снежане, когда мне показалось, что в одной из бесконечных пустых галерей дворца откуда-то донесся детский плач.

Остановившись, я прислушалась: как только стихли мои поспешные шаги, затих и плач. Но стоило мне снова пойти, как сквозь шорох платья и стук каблуков я снова услышала тихие всхлипывания. Теперь уже совершенно точно