Возлюбленная Верховного Бестиара - Марина Эльденберт

И к тому, что если она что-то решила, отговорить ее невозможно.

Алина же тем временем решила, что она ему не нужна, что ей будет лучше одной (со Снежаной!) в другой стране. Сама мысль об этом заставляла сжимать зубы и кулаки, но если Богдан что-то и понял о ней, так это то, что силой здесь ничего не добьешься. Ни силой, ни приказами, только все усугубишь.

Но как ее отпустить? Как отпустить свою дочь?

Сначала он хотел поехать за ними следом, но потом осознал, что это вовсе ни к чему. Алина собиралась поговорить с Анной, вернется завтра – и можно будет все обсудить. Тем более что он решил зайти с другой стороны. Поэтому и встречался сегодня утром с митрополитом Северной Лазовии, который в расторжении брака с Анной ему категорически отказал.

– Разрывать святые союзы – грех, – произнес он. – С моего благословения никогда такого не будет.

– Даже если любви нет? – холодно поинтересовался Богдан, но тот остался непоколебим:

– Любовь в самой нашей сути, не в телах и не в голове. Союз ваш был благословлен Высшим, так в веках и останется.

– Даже если она выбрала служение Высшему?

– Даже если так.

Еще и посмотрел, как на несмышленого мальчишку, хотя Верховным здесь был он! После такого разговора Алине и Евгению повезло, что они уехали далеко. Очень повезло. Хотя Богдан сомневался, что до завтра остынет.

В последнее время его ярость тлела внутри опасной искрой, клубилась Бездной под сердцем. Хотя мальчишкой Богдан давно не был! Не был юнцом, которым приходится сдерживать свою силу намеренно, постоянно обращать на это внимание, чтобы не обрушилась она на других и не причинила им вреда.

Предполагая, что Алина с Евгением и детьми вернутся ближе к обеду, а то и после, первую половину дня он занял государственными делами и встречами с чиновниками. С большим трудом сумел сосредоточиться, но когда они не приехали и к полудню, и к двум, снова почувствовал надвигающуюся ярость.

Да что они себе позволяют! Ладно Алина! Она всегда была дерзкой, непокорной. Но Евгений! Он же военный. Друг. Тот, кому он доверял, как самому себе. Он просто обязан был поставить его в известность!

К трем к нему постучал секретарь, доложил, что приходил гувернер сыновей. С его слов, Матвей отказывался есть и вообще вел себя невыносимо, и Богдан пообещал, что разберется сам. Попросил сделать себе крепкий кофе, наскоро выпил, почти не почувствовав вкуса.

И направился в детскую.

Там и впрямь царил беспорядок: повсюду валялись игрушки, тетрадки, писчие принадлежности. На столе остывал или уже остыл суп, булочки и горячее. Матвей же сидел на шкафу – забрался туда, очевидно, с комода, поставив на него стул, а потом столкнув его на пол, показывая язык перепуганным няне и гувернеру. Заметив Богдана, те испугались еще больше.

– Он только есть отказывался и хулиганил, – попытался объясниться гувернер. – Кавальер, мы на минуту отвернулись…

– Вон. Оба!

Богдан никогда не позволял себе таких разговоров с теми, кто на него работал, но сейчас, видимо, это стало последней каплей.

– Спускайся, – произнес он сыну, сжимая и разжимая пальцы. Бездна клубилась внутри, покалывая ладони, предплечья, обжигая грудь.

– Нет! – выкрикнул тот.

Его отказ поглотил звук захлопнувшейся двери, сейчас почему-то прозвучавший как выстрел. Этот звук вонзился в виски, заставив их взорваться болью, Богдан же одним рывком поставил перевернутый стул на ножки, а после резко, одним движением сдернул Матвея вниз.

– Когда я говорю – ты подчиняешься, – прорычал он. – Это понятно?!

Горечь кофе першила в горле, почему-то сегодня особенно остро. Это послевкусие оказалось таким мерзким, что Богдан поставил себе мысленную зарубку уволить того, кто его приготовил.

– Пусти! Пусти! Папа, пусти! – Ребенок забился в его руках. – Папа! Твои глаза!

Богдан лишь мельком бросил взгляд на свое отражение, и себя не узнал. Заострившиеся черты, черные, отражение самой Бездны, глаза.

Их учили, что делать в таких ситуациях. Их предупреждали, что такое может случиться. Безумие бестиара, прорыв самой Бездны через твое тело.

Смерть для всех, кто окажется на пути вырвавшейся силы.

– Матвей, беги, – прорычал он, – беги! Как можно дальше!

Перепуганный мальчик бросился к двери, но остановился на полпути.

– Нет, нет, папа! А как же ты?!

Последнее, что запомнил Богдан, это как сын бежит к нему. Пульс ускорился до такого, что сердце лишь чудом не взорвалось, зато взорвалась Бездна. Внутри. Мощь неслыханной силы, грозившей стереть с лица Лазовии весь дворец. Мощь, которую он больше не контролировал.

Глава 34

Алина

Анна решила вернуться. Об этом я узнала утром, и, как ни странно, у меня отлегло от сердца. Наверное, я должна была злиться и ревновать, но во мне не осталось таких чувств. Почему-то я знала, что все сделала правильно, а когда я смотрела в счастливые глаза Мирона, все остальное отступало на задний план. Да и стоило ли мне переживать, если я сама решила уехать? Так тоже будет правильно. По крайней мере, я искренне в это верила.

Мы собрались выдвигаться в Талминбург сразу после завтрака, после того, как Анна попрощалась с матерью-настоятельницей. Я видела, как они обнялись, как та что-то сердечно сказала ей. Я старалась не думать о том, что мать-настоятельница думает обо мне. Приняла бы она такую, как я?

Поэтому отвернулась и стала рассматривать ухоженные газоны и дорожки. Сестры заботились о чистоте и об уходе за цветами сами, и сейчас огромные, высоченные розы всех оттенков, цветы, названий которых я даже не знала, благоухали, источая сладкий аромат лета. Над ними кружили пушистые шмели и пчелы, жужжали осы, порхали бабочки.

Снежана с Мироном стояли рядом и выглядели как лучшие друзья. Сейчас с трудом верилось, что этот ребенок мог бросать в мою дочь комья грязи и злые слова. Но здесь инициатором, скорее всего, был Матвей. В дуэте близнецов он был главным, а еще он был более резким, кусачим. Каким бывает ребенок, который много держит в себе.

– Доброго дня, Алина.

Голос за моей спиной раздался так неожиданно, что я вздрогнула. Обернулась и увидела стоящую рядом со мной мать-настоятельницу, о которой думала не далее как несколько минут назад.

– Добрый день, матушка.

– Благодарю тебя за то, что приехала. За твое неравнодушие. За то, что ты сделала для этой женщины и для ее