Лихие приключения вдовы со стажем - Елена Аркадьева

Но…

Я выскочила из гостиной, как ошпаренная. Его слова всё ещё звучали в ушах, а в груди разливалось что-то горячее, приятное и от этого особо пугающее. Я не могла смотреть на него. Не могла стоять рядом. Потому что в тот момент, когда он шагнул ко мне, я поняла то, что отрицала все эти недели.

Я влюбилась…

А этого никак нельзя было допускать, потому что моя миссия в этой реальности временная, и настоящей Катрин де Ланжерон ни к чему такие запутанные отношения.

Я шла по дому, не разбирая дороги. Ноги несли меня по коридорам, по лестницам, мимо комнат, которых я не замечала. Я просто двигалась, пытаясь убежать от собственного сердца, которое бешено колотилось в груди, мешая нормально дышать.

Остановилась, только когда уперлась в дверь, маленькую и неприметную в конце коридора. Я не помнила, чтобы заходила сюда раньше. Рука сама толкнула створку, открывая проход.

Комнатка оказалась подсобкой: без окон, с низким потолком, пропахшая скопившейся пылью. Свет пробивался только из приоткрытой двери, выхватывая из темноты узкую койку у стены, железную, с продавленным матрасом. И кожаные ремни у изголовья.

«Прямо камера пыток», — подумалось мне, но тут, словно безжалостные цунами, меня накрыли воспоминания «прозрачной леди».

Я привязана к этой койке, запястья горят от трения, кляп во рту раздирает губы. Нет возможности даже закричать. Я только слышу голоса за дверью.

— Ты хоть понимаешь, что ты наделал, глупый мальчишка? — дребезжащий, старческий, принадлежащий маркизу де Ланжерону, отчитывал своего собеседника. — Твоя безалаберность, твоя проклятая тяга к игре! Мы разорены! Всё, что было накоплено поколениями, спущено за карточным столом одним идиотом!

Пауза, после которой заговорил другой голос, с нотками страха. Пасынок. Я сразу узнала его.

— Отец, я не знал, что так выйдет. Думал, что отыграюсь…

— Отыграешься? — маркиз зло рассмеялся. — Мы по уши в долгах. И единственный способ вылезти из этой ямы — плясать под дудку этой злобной интриганки Джудит Сандерсон!

— Но жениться на этой безродной девчонке, право, уже перебор, папа.

— Зато у неё есть то, чего нет у нас, — раздраженно заметил Эдвард де Ланжерон. — Джудит пообещала мне баснословные деньги, если я сделаю то, что она от меня ждет, и сказала, что эта гордячка Катрин, такая же, как и её папаша, — ключ к наследству. Главное, мы сможем расплатиться с твоими долгами.

Я дергаюсь на ремнях, пытаясь закричать, прекрасно понимая, что здесь меня никто не услышит. Слезы текут по щекам, осознавая, что отец был застрелен этими ничтожествами, чтобы были развязаны руки, и мне не стоит ожидать от них ничего хорошего.

Я вынырнула из этого кошмарного видения, жадно глотая ртом воздух. Прислонившись спиной к стене, я медленно сползла вниз. Колени дрожали. Ладони горели — я сжимала их так сильно, что ногти впились в кожу рук.

Сидя на холодном полу этой комнатушки, я вновь окунулась с головой в страшные воспоминания хозяйки своего тела.

Катрин держали в этой комнате, как заложницу чьих-то желаний.

Яркие, жуткие картинки из прошлого всплывали одна за другой.

Вот в комнату входит маркиз де Ланжерон с Генри Локвудом.

— Подпиши! — резко говорит он, швыряя какие-то документы ей на колени.

Она была слишком слаба после трёх дней без еды, так как её мучители решили, что так пленница будет сговорчивее. И они, в сущности, были правы: руки Катрин дрожали, когда она брала перо.

— Что это? — спросила девушка осипшим голосом.

— Дополнение к брачному договору, — зло прошипел маркиз. — Твой папаша, наконец, покинул нас навсегда, будем подписывать новое соглашение без его участия.

Услышав об отце, бедняжка проявила определенную стойкость.

— Я не подпишу!

Маркиз медленно наклонился над девушкой. В его глазах не было злости, только ледяная спокойная жестокость человека, который знает, что жертва не посмеет сопротивляться.

— Подпишешь! — зловеще выдохнул он.

В тот же вечер она узнала, что такое настоящий голод: не капризный пропуск обеда, а животное, выворачивающее нутро чувство, когда пустой желудок сводит судорогой, а стены комнаты начинают плыть перед глазами.

Её кормили раз в два дня. Миска жидкой баланды, хлебная корка, вода. Этого хватало на то, чтобы не умереть, но не хватало на то, чтобы сопротивляться.

Катрин подписала документ на четвертый день, верно рассудив, что ей необходимо выжить, чтобы отомстить.

Но и после этого обидчики не выпустили жертву из этой страшной темницы. Маркиз заявил, что она должна искупить своё нежелание сотрудничать с ними. Этот процесс растянулся еще на недели: побои, голод, привязь. Бедняга перестала считать дни. Она чувствовала только боль, не столько физическую, сколько моральную.

А потом резко наступил финал: маркиз заявился сюда с Олафом, и приказал сыну тоном, не терпящим возражений:

— Ты возьмёшь её! Прямо сейчас. Я должен быть уверен, что перед законом брак состоялся по всем статьям!

Девушка не сразу поняла, о чем идет речь, но когда эти злодеи привязали её ремнями к изголовью и вставили кляп, до неё дошел смысл их мерзкого намерения.

* * *

Пасынок начал виновато задирать подол её платья. Катрин отбивалась от этого негодяя, как могла. Руки Олафа нервно дрожали. Он сопел — тяжело и прерывисто, как загнанный зверь, неумело возил ладонями по её телу, но она не чувствовала ничего, кроме брезгливости и животного страха.

— Я так не могу, отец, — выдохнул он, отшатнувшись от девушки. — Перестань за мной наблюдать и оставь нас одних!

После того, как маркиз скрылся за дверью, пасынок засуетился. А затем жертва почувствовала острую, обжигающую боль на внутренней стороне бедра. Она забилась в истерике от нестерпимого мучения, но ремни держали крепко, а кляп не давал крику отчаяния вырваться наружу.

Этот подонок тушил сигареты об её кожу, потому что не смог выполнить отцовский наказ.

Раз, другой, третий…

Запах горелой плоти, слезы бессилия, текущие по её щекам…

Когда на ране выступила кровь, он одернул на девушке нижнюю юбку, красноречиво запачкав подол, будто бы лишил её девственности, и, не глядя ей в глаза, вышел за дверь.

— Всё сделано, — услышала она его голос. — Брак состоялся.

Девушка, наконец, осталась одна — привязанная, изуродованная, — чувствуя себя мелкой пешкой в чужой игре.

Катрин всё больше погружалась в гадкое чувство брезгливости к себе самой, что не давало возможности логично мыслить. К горлу подступила тошнота. Мир был грязным и жестоким, и в нём совсем не было для неё места. Жить не хотелось. Каждый вздох казался девушке предательством по отношению к своей сущности.

Именно тогда дочь Дугласа Милтона