Когда ночь крадет солнце - Диана Фэйр

— Ты была бы прекрасным солнцем, — чужой шепот прокатился по коже волной мурашек, торопливой и осторожной одновременно.

— А ты — ужасным богом, — я сама не заметила, как улыбнулась, и нарочно нарушила все то, о чем рассказывала малышка-фея.

Точнее, сделала ровно так, как и она в свое время: обернулась, на мгновение скользнув взглядом по князю, который уже почти рванулся ко мне, но я просто покачала головой. Мы оба не были свободны так давно, что если хоть один мог стать таким…

Сотня невысказанных обид. Слов, которые, я никогда бы не решилась произнести. К примеру — ты должен жить, многоуважаемый правитель, иначе некому будет терпеть твои заседания с советниками. Или — я больше боюсь за тебя, чем боли.

— Спи, маленькая пташка, — голос затихал, а когтистая лапа уже вовсю разрывала кожу меж ребер, желая добраться до сердца. — Спи спокойно. Больше не нужно бороться. Больше не нужно любить. Больше…

Это не было больно. Не было страшно. Кровь все еще была отравлена, тело постепенно слабело без магии, а оболочка — просто груда костей, обтянутая кожей, — не стоила того, чтобы за нее бороться. Фениксы воскресают. Рано или поздно сменяются, знаменуя начало или конец, — просто расходный материал жестокого мира.

И я закрыла глаза, ощутив, какмой собственный конец, наконец настает.

Последнее, что услышала — его крик. Длинный. Разрывающий. Как будто сам мир ломался.

На самом деле — не больше, чем обычно.

20. Согласен, упыри горят не так эффектно

Я не могла пошевелиться. Точнее — не хотела. Лениво прокручивала в голове то немногое, что знала о смерти своих сородичей: огонь гаснет, плоть рассыпается, а душа остается на краю, между мирами, чтобы однажды обрести новую жизнь. Вот только души у меня не было с тех пор, как я сама отдала ее вместе с сердцем, аогонь — был.

Он медленно растекался по телу, позволяя сначала просто понять, что оно существует. Легкое, пустое, будто его собрали по частям, обновив особенно пострадавшие, но забыли напомнить, что оно живо. Ни боли, ни тяжести, ни усталости — ничего, что напоминало бы о смерти. Только знакомый аромат дыма и чего-то морозного, едва ощутимый, почти выдуманный, но сердце сжалось.

Здесь.

Где боялась быть, но пряталась каждый раз, когда хотела отдохнуть.

Черные стены, кровать с тяжелым балдахином. Только теперь всё казалось… чище. Ярче. Как будто кто-то убрал пыль с мира. Серые шторы, чуть приподнятые ветром, колыхались, будто дышали. Сквозь них пробивался первый свет утра — не теплый, не золотой, а серебристо-холодный, как лезвие.

Ад наверняка и должен был быть таким. Долгожданным, тихим, где ты существуешь, но ничего не можешь изменить.

Тело не сопротивлялось, когда я попыталась подняться — медленно, будто могла рассыпаться от любого неосторожного движения. Отражение из зеркала в широкой раме, которое я часто разбивала, даже сумело улыбнуться. Абсолютно здоровое, сияющее даже в полумраке копной золотых волос и слишком живым взглядом.

— И правда дура, да? — прошептала я сама себе, накидывая на плечи первую попавшуюся рубашку из шкафа и закатывая длинные рукава. — Опять не получилось умереть? Или вышло слишком удачно?

И тут меня накрыло.

Не боль, не страх — тошнота.

Острая, внезапная, как удар. Я схватилась за открытую дверцу, зажмурившись до звезд перед глазами, но её уже не было. Только спазм в горле, металлический привкус, и запах — его запах, Дариона, который моментально успокоил. Словно ничего и не было — просто наваждение одной глупой птицы.

Но если он жив …

Я бы смирилась. Даже пожелала бы ему счастья искренне и открыто.

Тишина давила. Не просто отсутствие звуков — она была живой. Тяжёлая, вязкая, как смола. Как та тьма, что поглотила словно много веков назад и одновременно — совсем недавно. Я чувствовала, как она обволакивает кожу, проникает в уши, давит на грудь. Страх следовал за ней верным спутником: легкость сменялась едва ощутимой слабостью и тревогой.

Крики раздались в тот момент, когда я подошла к балкону. Холодный воздух ворвался внутрь вместе с ощущением чего-то неизбежного, обжег кожу, но я не дрогнула. Заставила себя пройти вперед и застыла, оперевшись ладонями о каменные перила. Ребра изнутри опалило ласковой волной тепла, но я уже не обращала на это внимания.

Внизу — хаос, самыйнастоящий ад, глядя на который я улыбнулась.

Двор замка был охвачен огнем, статуи разрушены, а вековые деревья догорали, превращаясь в обугленные обрубки. Часть стен и вовсе словно растаяла от жара алого пламени, которое бушевало все сильнее.

И посреди этого — они.

Князь стоял, сцепив руки за спиной в замок. Черная рубашка порвана и обуглена, на груди — свежие ожоги, кровь сочилась из рассечённой брови, черными дорожками стекая по лицу. Он не защищался. Просто стоял, смотрел вперед, как будто ждал, когда огонь доберется до сердца.

А Элиас… Я забыла, как дышать, хотя все еще только вспоминала, каково это. Онсиял. Не метафорически. Так ярко, что непривыкшему взгляду было трудно вынести, а оторваться — невозможно. Его кожа горела, как раскалённый металл, глаза — два расплавленных топаза. Действительно ифрит. Легендарный страж преисподней и тот, кого так боялись и боготворили с древних времен.

Тот, ктоникогда не причинял вреда обычной птице. Потому что не мог, несмотря на всю свою силу.

— Ты далей умереть! — громкий рык сотряс все вокруг, и каждый слог разрезал воздух новой волной пламени. — Ты просто стоял и смотрел, как разрывают мою жизнь. Такой больной ублюдок вообще не должен был…

Дарион не ответил и даже не двинулся. Только болезненная пустота в глазах на мгновение сверкнула более ярко, чем обычно.

— Она не могла спокойно жить, покаты не был рядом. Потому что любила. Слабака, который не сумел защититьмою женщину. — Элиас шагнул вперёд, и земля под ним потрескалась. — Выжил? Счастлив? Получил, что заслуживаешь?

— Это ее не вернет, — задушено прошептал темноволосый мученик, когда пальцы ифрита сомкнулись на его шее. Наверняка до боли, до мяса. Или хуже — до кости, чтобы спалить все, начиная с них.

Слишком красиво и кровожадно — так, как поступила бы и я. Но уже не сейчас, а в той, другой жизни.

В этой же я подалась вперед, едва сдерживая рвущийся наружу ужас, и заставила себя улыбнуться. Несмотря на витающий даже в воздухе гнев, было спокойно. Тепло. Так, словно я вернулась домой после долгой и мучительной дороги.

Мы и так дома — подсказало что-то против воли, но сразу