Ночная мелодия - Татьяна Рябинина

class="p1">В своем телефоне выставил максимальную громкость, положил прямо под ухо, сдублировал часами. И уже проваливаясь в пропасть, успел подумать, что так и не позвонил Вете. И даже сообщение не отправил.

Глава 29

Иветта

Три дня прошли как в тумане. Или в полусне. Маська что-то делала, куда-то ездила, с кем-то встречалась, и все проваливалось в черную дыру.

Прилетела Вероника, но они почти не разговаривали. Общих тем не находилось. Тетка — а словно… чужая тетка, едва знакомая. Пожалуй, единственный отпечаток, который Вероника оставила в Маськиной жизни, — это когда четырнадцать лет назад за руку отвела к психологу. Да и то, скорее всего, по бабушкиной просьбе.

Певуны звонили, соболезновали, спрашивали, чем помочь.

Спасибо, ничего не надо, отвечала она, все сделают в пансионате. Только на репетиции постарайтесь, пожалуйста, косяки подтянуть, чтобы в пятницу хорошо спеть концерт.

Новость, что репетицию проведет Костя, вызвала ожидаемое недовольство, но в положение вошли, обещали потерпеть и не нагнетать.

Наверно, единственное, что помогало держаться на плаву, — это разговоры с Борисом. Пару раз Маська даже пожалела, что не согласилась на его предложение: рядом с ним было бы легче. Но… что сделано, то сделано. Он ведь сказал, для него это важно. Значит, пусть работает.

А вот когда пробило до слез — так это на отпевании в церкви. Оформляя похоронные бумаги с девушкой из ритуального агентства, Маська никаких сомнений не испытывала. Бабушка ведь была верующей, воцерковленной, регулярно ходила на службы, причащалась. Даже в пансионате, когда в маленькую часовенку приезжал священник. Пока была в состоянии, конечно. Значит, и отпевать надо.

Почти четырнадцать лет Маська не заходила в церковь. С того самого дня, когда, глядя в выпученные глаза Ларисы, объяснила той, где видела и ее, и всю хрень про дефолтно жалкую грязную тварь, которой всей жизни не хватит, чтобы выпросить у бога снисхождения.

Сейчас она стояла у гроба, рядом с ней, уставившись себе под ноги, Вероника, чуть поодаль — две бабушкины подруги, работавшие с ней вместе, и соседка с третьего этажа баба Катя. В уши острой иглой билось: «яко земля еси и в землю отыдеши, аможе вси человецы пойдем».

Да-да, подквакнул Змей. Земля. Грязь. Таблица Менделеева. Пришли из ниоткуда, уйдете в никуда. Со всеми своими… чуйствами.

Бабушка… ее уже не было. В гробу с иконкой под восковыми руками лежала холодная загримированная кукла. Вовсе не та, которая вырастила ее. Не та, которая читала сказки, заплетала косички, дула на ссадины и учила играть гаммы. Не та, которая жалела, утешала и ободряла.

Бабуля, бабулечка… где ты сейчас?

Маська не верила в рай и ад в том виде, который преподносила церковь, но не сомневалась: со смертью ничего не кончается. И бог будет судить каждого не по количеству поклонов и молитв, а по делам и мыслям. И все же иногда он казался ей… может, и не жестоким, но равнодушным.

Я дал вам свободу воли — и делайте что хотите.

* * *

— Вет, ну что ты так расквасилась-то? — Вероника дотронулась до ее плеча. — Я все понимаю, самой хреново, но какой смысл убиваться?

Из церкви тетка с тремя бабками на такси поехала домой готовить поминки. Маська на ритуальном автобусе — в крематорий. Одна, рядом с гробом. Подтаявшая на отпевании заморозка снова взялась ледяными иглами. Какое-то оцепенение: сидишь, смотришь в одну точку, а в голове ни единой связной мысли.

Отдала администратору бумаги, расписалась «где галочка». В траурный зал не пошла, не хотелось смотреть, как гроб уедет в печь. Уже попрощались. Вызвала такси и поехала домой. Сидела за столом, слушала, кивала, что-то говорила, почти не ела, больше пила. А когда старушки разошлись, собрала посуду, отнесла на кухню — и разрыдалась. Да так, что не могла остановиться. И на вопрос Вероники ответить тоже не могла.

И правда — с чего? Маська не любила выражение «отмучилась», но к бабушке оно как раз подходило. Страдать из-за того, что при ином раскладе та прожила бы еще с десяток или даже больше лет в относительном здравии, не имело смысла. Скорее, в этот водопад слез вылилось все напряжение шести лет, бесконечное беспокойство, сожаление и мысли о несправедливости жизни. А в последние месяцы прибавился страх за себя.

Когда потоп прекратился, на дне оставалось еще много всего — но самое горькое, жгучее, болезненное все-таки выплеснулось.

Можно было жить дальше. В частности, собраться и нормально спеть на концерте. Она, в конце концов, отвечала не только за себя. Или ты профи — или на хрен с пляжа.

Интересоваться у Кости или у кого-нибудь еще, как прошла репетиция, Маська не стала: не до того было. Но когда приехала в Филармонию, посмотрела на кислые физиономии своих певунов и заметила, какие взгляды они бросают на Румянцева, все сразу стало ясно.

А чего она, собственно, ждала?

— Масечка, миленькая, не бросай нас больше на этого упыря, — молитвенно сложив на груди ладошки, зашептала Ирочка. — Это пипец что такое. Он так старательно раскатывал, какие мы все безухие и безголосые бездари. Каждому в панамку накидал… сама знаешь чего. Как будто только и ждал удобного случая. Настроения вот вообще никакого.

— Так, ну-ка взяли себя в руки! — Маська обвела свой хорик жестким взглядом. — Из любителей вы самые большие профи. Иначе нас сюда не позвали бы. Поэтому сейчас вы забьете болт на всю херню, которую услышали, и споете так, как будто от этого зависит жизнь ваших близких. Понятно? А с тобой, — она повернулась к презрительно раздувающему ноздри Косте, — я потом поговорю.

Спели очень даже пристойно. Может, и без особого драйва, но вполне чисто и аккуратно. А вот надраить Косте табло не удалось: он сбежал сразу же, как только ушли со сцены.

* * *

Вероника собиралась улететь сразу после похорон, но задержалась еще на пару дней. Впрочем, дома она все равно не сидела — с утра до вечера встречалась со своими старыми приятельницами. Маська, пользуясь ее отсутствием, все выходные остервенело вылизывала квартиру. Это было ее крайнее средство от омерзительного настроения.

Разошлась до того, что сняла допотопную хрустальную люстру с висюльками, разобрала и вымыла, а потом собрала и повесила обратно. Сил после этого уже не осталось. Упала на кровать с куском ветчины, включила телевизор, но даже не поняла, что там показывают. Покосилась на телефон.

Борис звонил ей по вечерам, и они подолгу болтали — обо всем, что приходило в голову.