На перепутье. Даард. - Ника Летта

Храм Пяти Порогов стоял не высоко, но широко. Он будто не был построен — его словно вынули из земли целиком: серый камень, выветренные колонны, низкие арки. Перед входом стояли статуи.

Не одна. Пять. Дракон — с раскрытыми крыльями и мордой, поднятой к солнцу. Змайс — кольцом вокруг чаши, клыки спрятаны, но хвост напряжён. Эльфийская богиня — тонкая, закрытая, с руками, сложенными у груди. Гоблинский бог — коротконогий, широколицый, с весами в одной руке и ножом в другой. И человеческая мать с открытой ладонью.

Аширо невольно задержалась у эльфийской статуи. Лицо богини было почти стёрто ветром. Странно подходяще.

Даард остановился рядом, но ничего не сказал. За это она была благодарна.

Таргишш провёл их внутрь. В храме было прохладнее. Воздух пах пылью, смолой, старым камнем и водой, спрятанной где-то глубоко. У круглого зала уже ждали четверо храмовников: две гоблинши, один седой человек и женщина-змайс с закрытыми глазами и серебряными кольцами на пальцах.

— Пять голосов, — сказал Таргишш. — По одному на каждый Порог. Иначе боги не услышат дело как общее, а не родовое.

Аширо вдруг поняла, что боится, что сейчас ничего не произойдёт. Тогда та маленькая злая надежда, которая успела поднять голову, умрёт окончательно.

— В круг, сая, — сказала одна из послушниц.

Аширо посмотрела на советника, что стоял у края зала. Тёмный, неподвижный, слишком большой для этого древнего места. Волосы лежали по спине. Зрачки были узкими. Хвост не двигался.

Аширо вошла в круг. Камень под ногами был холодным. Храмовники начали петь. Сначала тихо. Низко. На разных языках сразу — гоблинский гортанный ритм, человеческая протяжность, змайсское шипящее плетение, эльфийская тонкая нить. Звуки не спорили друг с другом, а ложились слоями, будто вокруг неё строили невидимую чашу.

Ничего не происходило, печать молчала. Аширо стояла в круге и чувствовала, как глупо сжимается сердце. Ну конечно. Боги всегда молчат, когда женщина просит слишком многого.

Она опустила взгляд на повязку и тогда тепло поднялось снизу. Оно вошло в ступни, поднялось по ногам, медленно заполнило живот, грудь, плечи. Аширо резко вдохнула. Песнопение стало громче. Повязка на руке вспыхнула, но не алым — золотисто-белым светом, будто через ткань пробивался рассвет.

— Не двигайтесь, — сказал Таргишш.

Она и не могла, ткань на запястье истлела сама. Драконья печать проступила полностью: тёмная, сложная, впитанная глубоко под кожу. А поверх неё лежали два слоя. Чёрная змеистая вязь Даарда, тонкая и живая. И другая — мутная, багровая, с крючьями, уходящими вглубь.

Пение ударило выше, багровый слой дрогнул. Эльфийка вскрикнула, от ощущения, что из её тела вытягивают старую занозу, вросшую так давно, что плоть уже считала её своей.

Чёрная вязь Даарда вспыхнула, удерживая край печати. У зала тихо зашипел змайс. Аширо хотела повернуться, но не смогла.

Багровые крючья начали осыпаться пеплом. Сначала один. Затем второй. Потом сразу десятки тонких линий поднялись над её кожей, почернели, свернулись и рассыпались в воздухе сухой пылью.

Аширо смотрела на руку и не верила. Брачная вязь оставалась, но внутри неё что-то разжималось. Последняя багровая нить вспыхнула у самого запястья. Дёрнулась, словно живая, попыталась уйти в чёрную вязь, но та сомкнулась и не пустила.

Пепел сорвался вверх, пение оборвалось. В храме стало так тихо, что Аширо услышала собственное сердце.

Она медленно подняла руку. Кожа была чистой от багрового слоя. Поверх неё тонко лежал чёрный ответ Маарц.

Аширо коснулась запястья пальцами.

— Я… — голос сорвался.

Она не знала, что хотела сказать, а затем подняла взгляд и нашла Даарда. Он стоял у края круга, напряжённый, с рукой, прижатой к груди. Не к запястью. К груди, будто там внезапно стало слишком тесно.

Аширо посмотрела на него — и улыбнулась. Широко. Глупо. Не так, как улыбаются высокородные эльфийки или жёны драконов. Не осторожно тонко, и сдержанно.

Так, будто ей только что вернули кусок неба.

Даард саш Маарц замер, хвост дёрнулся. Сильно. Потом ударил по камню глухо, почти растерянно. Он не сразу понял, что произошло. Вязь на запястье пульсировала, печать уже не рвала ни её, ни его, храмовники переглядывались, Таргишш довольно задирал нос, явно готовясь произнести что-нибудь мерзко-мудрое.

Но всё это стало неважно. Аширо улыбалась ему и смотрела так, будто в этом огромном, проклятом, лживом мире именно он только что отворил дверь.

Советник ощутил странное давление в груди. Неприятно приятное, глупое и лишнее. Зверь внутри разомлел.

Шарх.

На Даарда смотрели по-разному. С опасением — с детства. Со страхом — почти всегда. С уважением — когда не было выбора. С желанием — тоже бывало.

Даже мать смотрела на него так, будто заранее знала, каким опасным он станет, и уже примеряла к сыну будущие ограничения.

Но так… Так на него не смотрел никто. Даже Виктория.

Улыбка Аширо ударила сильнее любой печати. И в этот миг Даард саш Маарц понял одну очень простую, очень неудобную вещь.

Он пропал. Не зверь. Зверь пропал раньше. Теперь пропал он сам.

ГЛАВА 33. БОЛЬНАЯ, УПРЯМАЯ И СЛИШКОМ ГОРДАЯ ПРОБЛЕМА

Две недели — это мало. Так ей сказали бы в родном доме, если бы речь шла о брачном договоре, политической поездке, подготовке к приёму или смене статуса. Для Аширо же эти две недели стали почти невозможной роскошью. Это было странное чувство. Не свобода, но… возможность вдохнуть до конца.

Первое утро после храма она провела у окна. Просто стояла и ждала боли и что сейчас печать вспыхнет, муж напомнит о себе, а вся эта надежда окажется красивой издёвкой богов.

Ничего не произошло. На второй день она сама попросила принести завтрак к окну. На третий — вышла в малую галерею под охраной двух стражей. На четвёртый — поймала себя на том, что не считает шаги до двери.

К концу первой недели Лира уже перестала бледнеть каждый раз, когда Аширо просила воду не комнатной температуры, а холоднее. Правда, всё ещё поглядывала на неё так, будто любое неосторожное движение саи могло вызвать землетрясение, гнев саша Маарца и личную казнь всей прислуги.

— Лира, — однажды не выдержала Аширо, — если я уроню чашу, дом Маарц не рухнет.

Служанка задумалась.

— Нет, сая.

— Тогда почему у вас такое лицо?

— Потому что если вы порежетесь