Свобода без корсета - Людмила Вовченко

не используйте это против меня.

— Не буду.

— Почему я должна вам верить?

Александр посмотрел ей прямо в глаза.

— Не должны. Но можете попробовать.

Воздух между ними снова стал плотным.

Как вчера в зимнем саду.

Как в экипаже.

Как на складе, когда шёлк касался запястья.

Маргарита сделала шаг ближе сама.

Совсем маленький.

Но он увидел.

В его взгляде что-то изменилось — не победа, нет. Скорее глубокое, почти осторожное тепло.

Он поднял руку.

Медленно.

И большим пальцем стёр с её щеки белую полоску мела.

Она даже не знала, что та там осталась.

Прикосновение было лёгким.

Почти невесомым.

Но после него кожа будто стала горячее.

— Мел, — сказал он.

— Очень коварная вещь.

— Да.

— Александр.

— Да?

— Если Камилла сейчас выйдет из мастерской, я её уволю.

Из-за занавески донёсся сдавленный звук.

Очень похожий на подавленный смех Камиллы.

Александр улыбнулся.

— Тогда мне лучше уйти.

— Наверное.

— До вечера, Маргарита.

Имя снова прозвучало так, что у неё в груди стало слишком много воздуха.

— До вечера.

Он вышел.

Колокольчик над дверью звякнул мягко.

На улице Париж шумел, как ни в чём не бывало.

Маргарита стояла посреди салона и не двигалась.

Потом из мастерской высунулась Жанна.

— Я ничего не скажу.

— Уже сказала.

— Но глазами?

— Особенно глазами.

Камилла вышла следом, сложив руки на груди.

— Семейный ужин.

— Рабочий.

— Конечно.

— Мы будем обсуждать платье.

— Разумеется.

Софи сухо сказала:

— И мел на щеке.

Элоиза закрыла лицо ладонями.

Луиза прыснула.

Маргарита посмотрела на всех.

— Дамы, у нас работа.

Жанна мечтательно вздохнула:

— И любовь.

— Жанна.

— Молчу!

— Уже поздно.

Но на этот раз Маргарита не стала злиться.

Потому что где-то внутри, под усталостью, тревогой и здравым смыслом, действительно жило слово, которое она пока не хотела произносить вслух.

Любовь.

Не девичья.

Не слепая.

Не та, что падает на голову и отменяет разум.

А взрослая, осторожная, тёплая, опасная.

Та, что входит не через громкие обещания, а через внимание к мелу на щеке, через уважение к работе, через руку, поданную вовремя, через способность увидеть слабость и не ударить по ней.

Маргарита подошла к столу.

Лилово-серый шёлк для Адель лежал рядом с тёмно-зелёным образцом для Изабель.

Две женщины.

Два платья.

Две маленькие войны.

И вечер, который мог изменить больше, чем очередной приём.

— Камилла, — сказала Маргарита.

— Да?

— Достань тёмно-синее платье.

— То самое?

— Да.

Камилла улыбнулась.

— Рабочий ужин?

— Очень рабочий.

— Конечно.

— И перестань улыбаться.

— Даже лицом?

— Особенно лицом.

Жанна прошептала:

— Я всё равно думаю, что это любовь.

Маргарита взяла карандаш.

— Жанна, если ты сейчас не найдёшь вторую серую ленту, я заставлю тебя весь вечер распарывать старые панталоны.

— Это бесчеловечно!

— Зато полезно для прогресса.

Мастерская снова ожила.

Но теперь в воздухе было что-то новое.

Не только запах шёлка, мела, кофе и утюга.

Ожидание.

Вечер уже приближался.

И Маргарита впервые за всё время в прошлом поймала себя на том, что ждёт не проверки, не битвы, не клиента, не угрозы.

А встречи.

Глава 12.

Глава 12

Дом де Бомонов вечером выглядел совсем иначе, чем во время шумного светского приёма. Не было длинной вереницы экипажей, лакеев, бесконечных поклонов и чужих взглядов, которыми обычно дышали большие особняки. За высокими окнами горел тёплый свет, в саду после дневного дождя поблёскивали мокрые дорожки, а густой аромат жасмина смешивался с запахом влажной земли и старых лип. Маргарита задержалась на несколько секунд у кованых ворот. Не потому, что боялась. Она вдруг поймала себя на странной мысли. Вчера она приехала сюда как чужая женщина, которую пригласили почти в качестве скандального экспоната. Сегодня... Сегодня её ждали. Эта разница оказалась неожиданно важной. Лакей открыл дверь ещё до того, как она успела подняться по ступеням. — Добрый вечер, мадемуазель Лакруа. — Добрый вечер. В просторном холле пахло полированным дубом, воском для паркета, свежими цветами и чем-то очень домашним. Не духами. Не роскошью. Именно домом. Где-то далеко, кажется со стороны кухни, доносился аромат сливочного соуса, запечённой утки, свежего хлеба и розмарина. Желудок предательски напомнил, что весь день она существовала на кофе и нескольких кусочках сыра. — Великолепно... — пробормотала она себе под нос. — Любовь любовью, а желудок остаётся самым честным органом. — Полностью согласен. Маргарита резко подняла голову. Александр стоял на лестнице. Без сюртука. В тёмных домашних брюках, белоснежной рубашке с расстёгнутым верхним воротом и жилете тёмно-серого цвета. Без официальной безупречности он выглядел ещё опаснее. Выше. Спокойнее. Живее. Она неожиданно поняла, что впервые видит его не наследником огромной фабрики, не хозяином переговоров и не мужчиной среди светского общества. А просто... Мужчиной. — Добрый вечер, — сказал он. — Теперь действительно добрый. — Вы голодны? — Судя по тому, что я чуть не потеряла достоинство из-за запаха утки, да. Он тихо рассмеялся. — Значит, мама рассчитала всё правильно. — Она специально приказала приготовить ужин? — Конечно. — Почему? — Потому что голодная женщина опаснее любого адвоката. Маргарита покачала головой. — Мне начинает казаться, что ваша мать ведёт толстую книгу наблюдений за человечеством. — В трёх томах. — Верю. Он медленно спустился по лестнице. Остановился рядом. Совсем рядом. Настолько, что она почувствовала знакомый древесный аромат его одеколона, смешанный с запахом чистой хлопковой ткани. — Вы прекрасно выглядите. Она невольно посмотрела на своё платье. Тёмно-синее. То самое. Без излишней отделки. С мягкой серебристой нитью у воротника. — Вы уже это говорили. — Но сегодня это правда ещё сильнее. Она улыбнулась. — Осторожнее. — Почему? — Если мужчина начинает делать хорошие комплименты слишком часто, женщина начинает привыкать. Он посмотрел ей прямо в глаза. — Я не возражаю. Сердце совершенно непрофессионально сделало лишний удар. — Александр... — Да? — Иногда вы говорите слишком опасные вещи. — Только честные. Ответить она не успела. Сверху раздался спокойный голос: — Александр. Оба одновременно подняли головы. Изабель стояла на площадке второго этажа. В тёмно-зелёном домашнем платье, без шляпы, с идеально уложенными волосами. Маргарита замерла. Без вечернего золота, драгоценностей и светских украшений Изабель казалась моложе. И красивее. Красота эта не была нежной. Она была породистой. Той самой, которая появляется у женщин, привыкших