Свобода без корсета - Людмила Вовченко

чувствовала странную смесь неловкости и радости. Будто она не просто вышла после ужина. А перешла из одной части жизни в другую. — Ваша мать решила нас благословить или добить? — У неё эти жесты иногда похожи. — Я заметила. — Но она вас приняла. Маргарита остановилась. — Нет. Александр тоже остановился. — Нет? — Не полностью. И правильно. Она умная женщина. Полностью принимать человека за несколько дней — глупость. — Тогда что? Маргарита посмотрела в сторону столовой, где осталась Изабель. — Она перестала держать меня только за дверью. Александр молчал. Потом кивнул. — Да. Это точнее. — Я же говорила, мне нравятся точные формулировки. — Я запомнил. Оранжерея действительно оказалась тёплой. И почти волшебной. Высокие стеклянные стены, запотевшие по краям. Кадочные апельсиновые деревца, лимоны, лавр, розмарин, пальмы, папоротники. Влажная земля пахла глубоко и сладко. Где-то тихо капала вода. Под потолком висели лампы с матовыми плафонами, и их свет ложился на листья мягкими кругами. За стеклом была ночь. Париж. Мокрый сад. Фонари. А внутри — зелень, тепло и они вдвоём. Маргарита подошла к лимонному деревцу. На ветке висел маленький зелёный плод. — Удивительно, — сказала она. — У вашей семьи даже растения выглядят воспитанными. — Мама разговаривает с садовником. — Угрожает? — Вдохновляет. — Бедный человек. — Он работает у нас пятнадцать лет. — Значит, привык к опасности. Александр стоял позади. Не слишком близко. Но она чувствовала его так ясно, будто между ними не было воздуха. — Вы сегодня защищали нас, — сказал он. Маргарита не обернулась. — Я защищала здравый смысл. — Нет. — Вы с вашей матерью слишком часто говорите мне «нет». — Потому что вы слишком часто прячетесь за красивыми формулировками. Она повернулась. — Я? — Да. Он подошёл ближе. — Вы легко говорите о работе. О ткани. О стратегии. О чужих страхах. Но когда речь о вас, вы сразу находите удобную фразу и уходите в сторону. Маргарита подняла подбородок. — Неправда. — Правда. — Вы решили стать невыносимо точным? — Я учусь у вас. Она хотела ответить. Не смогла сразу. Потому что он был прав. Проклятие. — Хорошо, — сказала она. — О чём именно вы хотите услышать? Александр остановился на расстоянии вытянутой руки. — Почему вы сказали, что это уже ваша война? Она посмотрела на него. На лицо в мягком свете ламп. На чёрные глаза, в которых не было ни давления, ни требования. Только ожидание. Честное. И от этого куда более трудное. — Потому что вы мне небезразличны, — сказала она. Тишина. Капля воды сорвалась с листа и упала в кадку. Александр не двинулся. Но что-то в нём изменилось. Словно внутри него медленно, очень осторожно открылась дверь, которую он долго держал закрытой. — Маргарита… — Нет, подождите. Я скажу сразу, пока не передумала и не спряталась за очередную тканевую метафору. Он молчал. Она сделала вдох. Свободный. Глубокий. — Я не знаю, что будет дальше. Я слишком недавно оказалась в этой жизни. У меня ателье, долги, Жюль, платья, женщины, которым я обещала свободу хотя бы на ширину вдоха. У меня нет роскоши быть глупой. И я не хочу становиться женщиной, которая растворяется в мужчине, каким бы красивым он ни был. Его губы едва заметно дрогнули. — Красивым? — Не цепляйтесь к единственному приятному слову. — Постараюсь. — Плохо. — Вероятно. Она выдохнула. — Но вы мне небезразличны. Очень. И это страшно. Он медленно поднял руку, но не коснулся её. — Почему страшно? — Потому что рядом с вами мне не хочется становиться меньше. А это опаснее, чем страсть. Теперь он коснулся. Очень осторожно. Пальцами — её щеки. Не поцелуй. Не попытка взять. Просто прикосновение, в котором было столько нежности, что у неё на секунду защипало глаза. — Рядом со мной вы никогда не должны становиться меньше, — сказал он. Голос был низким. Почти хриплым. — Если я когда-нибудь заставлю вас почувствовать обратное, скажите мне. Я исправлюсь. Маргарита смотрела на него и понимала, что именно эта фраза опаснее всех поцелуев. Не «я вас люблю». Не «будьте моей». Не «я вас защищу». А «я исправлюсь». Мужчина, готовый исправляться, — редчайшая ткань. Почти невозможная. Она улыбнулась сквозь внезапную мягкость в груди. — Это очень сильное заявление для человека, который вчера только учился комплиментам. — У меня хороший преподаватель. — Строгий. — Справедливый. — Не всегда. — Живой. Она замолчала. Он провёл большим пальцем по её скуле. Медленно. Почти невесомо. И всё внутри неё будто стало тише. За стеклом шумел дождь. В доме, где-то далеко, звучал смех Армана и голос Адель. Наверное, музыкальный автомат всё-таки заработал. Мир не исчез. Он просто отступил на уважительное расстояние. — Можно? — спросил Александр. Не уточнил. И не нужно было. Маргарита сама поднялась на носки чуть ближе. — Да. Поцелуй был другим, чем вчера. Не первым вопросом. Ответом. Медленным, тёплым, глубоким, но всё ещё сдержанным той взрослой осторожностью, которая не гасит желание, а делает его сильнее. Он держал её лицо в ладонях, как держат что-то очень ценное и очень самостоятельное — не сжимая, не присваивая, просто позволяя быть ближе. Она положила руки ему на грудь и почувствовала под тканью жилета ровное, сильное биение сердца. Не юношеская буря. Не игра. Настоящее чувство взрослого мужчины, который слишком хорошо знает цену доверию и потому не бросается словами. Когда они отстранились, Маргарита тихо рассмеялась. — Что? — спросил он. — Я подумала, что ваша мать сейчас где-нибудь стоит за пальмой. Александр закрыл глаза. — Не исключено. Из глубины оранжереи немедленно раздался голос Изабель: — Я не стою за пальмой. Маргарита вздрогнула. Александр очень медленно повернулся. Изабель сидела в кресле у дальней стены, почти скрытая большим лавром, с чашкой кофе в руке. — Мама. — Что? Это моя оранжерея. Маргарита уставилась на неё. — Мадам де Бомон… — Я была здесь первой. — И молчали? — Вы говорили важные вещи. Я не варвар, чтобы перебивать признание. Александр провёл рукой по лицу. — Господи. — Не призывай высшие силы, Александр. Они тоже на моей стороне. Маргарита вдруг начала смеяться. Не потому, что ситуация не была ужасающе неловкой. А потому что была настолько нелепой, что иначе нельзя. Изабель отпила кофе. — К слову, место у стеклянной двери вы действительно не выбрали. Уже