Свобода без корсета - Людмила Вовченко

принимать решения раньше мужчин, но делать это настолько элегантно, что окружающие искренне считают эти решения своими. Изабель внимательно посмотрела сначала на сына. Потом на Маргариту. Потом снова на сына. — Александр. — Да, мама? — Если вы закончили обмениваться взглядами, которые можно заметить даже из библиотеки, будьте добры проводить нашу гостью в гостиную. Маргарита прикрыла глаза. — Мадам... — Что? — Вы действительно всё видите? — Нет. Изабель начала медленно спускаться по лестнице. — Только самое интересное. Александр едва слышно сказал: — Я предупреждал. — Недостаточно убедительно, — прошептала Маргарита. Когда Изабель подошла ближе, она неожиданно остановилась перед Маргаритой. Несколько секунд молча рассматривала её платье. Потом провела пальцами по серебристой отделке. — Хорошо. Маргарита вопросительно подняла бровь. — Только хорошо? — Не торопитесь. — Я вся внимание. — Этот цвет делает вас спокойнее. — Это плохо? — Нет. Изабель слегка улыбнулась. — Просто теперь мужчинам придётся смотреть вам в глаза, а не только на платье. Маргарита рассмеялась. — Это комплимент? — Нет. — Опять техническое заключение? — Именно. — Мне начинает нравиться ваша терминология. — Это пройдёт. — Не уверена. Изабель неожиданно поправила воротник её платья. Совсем чуть-чуть. Будто мать, заметившая небольшую складку у дочери перед выходом. Маргарита даже не сразу осознала этот жест. Он был настолько естественным... Что именно поэтому застал её врасплох. Изабель тоже, кажется, поняла, что сделала. На мгновение между ними повисла странная тишина. Потом мадам де Бомон совершенно невозмутимо убрала руку. — Вот теперь правильно. Маргарита тихо произнесла: — Спасибо. Изабель сделала вид, что не услышала благодарности. Но Александр услышал. И заметил, как мать почти незаметно отвела взгляд. Арман де Бомон уже ждал их в гостиной. Высокий мужчина с густой проседью в волосах поднялся из кресла навстречу Маргарите. В отличие от жены, он никогда не производил впечатления человека, который первым начинает войну. Зато сразу становилось понятно: если война всё-таки началась, закончить её без его согласия уже невозможно. — Мадемуазель Лакруа. — Месье де Бомон. Он тепло пожал ей руку. — Рад снова видеть вас. — Взаимно. Арман посмотрел на жену. — Изабель, ты ещё никого не успела обидеть? — Конечно успела. — Тогда вечер проходит удачно. — Я тоже так считаю. Маргарита перевела взгляд с одного супруга на другого. И неожиданно поняла, почему этот брак существует столько лет. Они разговаривали так же, как она с Александром. Поддевали друг друга. Спорили. Но за каждой шпилькой чувствовалось огромное доверие. Любовь здесь давно перестала быть громкими признаниями. Она стала привычкой поправить воротник. Подождать за столом. Запомнить любимый сорт чая. И защитить другого ещё до того, как он поймёт, что ему нужна защита. Маргарита поймала себя на том, что улыбается. — Что? — спросил Арман. — Ничего. — Нет, расскажите. — Просто... Она немного смутилась. — Мне кажется, я начинаю понимать, от кого Александр унаследовал своё спокойствие. Арман громко рассмеялся. Изабель закатила глаза. — Не верьте ему. — Почему? — Он слишком обаятельный. — А ты слишком подозрительная. — Именно поэтому мы до сих пор женаты. Арман посмотрел на Маргариту и заговорщически произнёс: — Видите? Последнее слово всё равно остаётся за ней. — Потому что оно правильное, — спокойно ответила Изабель. — Конечно, дорогая. Маргарита тихо рассмеялась. И впервые за долгое время почувствовала себя не гостьей в чужом богатом доме. А человеком, которому здесь действительно рады.

Столовая де Бомонов была не такой, какой Маргарита ожидала её увидеть.

Она приготовилась к длинному столу на двадцать персон, к тяжёлой позолоте, к серебру, которое можно использовать как дипломатическое оружие, и к стульям, на которых человек чувствует себя приложением к фамильной гордости. Вместо этого их провели в малую столовую. Комната была тёплой, почти камерной. Стены обтянуты тканью глубокого оливкового оттенка, на которой в свете ламп едва проступал рисунок ветвей. У камина горел огонь, но не торжественный, не для вида, а настоящий — с запахом сухого дерева, тихим потрескиванием и уютным золотым светом на паркете. Окна выходили в сад. За стеклом темнели мокрые деревья, и фонари вдоль дорожек отражались в лужах маленькими дрожащими звёздами. В центре комнаты стоял круглый стол на пять персон. Круглый. Маргарита сразу оценила. За круглым столом труднее строить иерархию. Там нет очевидного главного места, нет длинной дистанции между хозяевами и гостем, нет театрального конца стола, где можно сидеть как судья. Либо Изабель сделала это намеренно. Либо в этом доме семейные ужины действительно были семейными. Оба варианта говорили о ней больше, чем все светские приёмы. Адель уже была там. В светлом платье простого фасона, с розовой лентой у талии. Она стояла у камина и рассматривала маленькие фарфоровые фигурки на полке. Увидев Маргариту, девушка просияла так искренне, что даже попыталась это спрятать — и не успела. — Добрый вечер, — сказала она. — Добрый, Адель. Изабель тут же бросила взгляд. Не строгий. Отмечающий. Маргарита назвала девушку по имени без «мадемуазель». Адель не испугалась. Ещё один маленький шов в старой ткани разошёлся. Арман отодвинул стул для жены, Александр — для Маргариты. Всё было так естественно, что она почти не успела внутренне возмутиться эпохе. Но когда его рука коснулась спинки стула рядом с её плечом, а он слегка наклонился, чтобы сказать тише: — Вам удобно? Маргарита едва не рассмеялась. Потому что вопрос был абсолютно приличный. И абсолютно невозможный после всего, что между ними уже произошло. — Пока да. — Пока? — Я женщина в историческом платье. Долгосрочных гарантий не даю. Он улыбнулся уголком губ. — Тогда я буду наблюдать. — Вы и так это делаете. — Да. — Это всё ещё раздражает. — Я помню. — И всё равно продолжаете. — Да. — Вы невыносимы. — Учусь у лучших. Маргарита села, удержав улыбку лишь наполовину. Изабель, разумеется, всё услышала. — Александр, если ты закончил доводить гостью до состояния, в котором она начнёт резать твои комплименты ножом для рыбы, сядь. — Да, мама. — И не улыбайся так довольно. — Как именно? — Как твой отец, когда считает, что сказал что-то остроумное. Арман поднял бокал с водой. — Я всё слышу. — Прекрасно. Значит, слух пока не пострадал. — Только достоинство. — Оно у тебя крепкое. Маргарита посмотрела на них и снова улыбнулась. В этом доме язвительность была не оружием на поражение. Скорее языком любви. Они