Беспощадная любовь (не) главного героя - Валентина Ладная

шепотом, и это самая горькая, самая чистая правда, выжженная в моей душе. — Я всегда буду помнить другой вкус воздуха. Другой цвет неба. Другую музыку дождя по крыше. Я буду жить в чужом теле, среди чужих легенд, с сердцем, разорванным между двумя берегами, которые никогда не свести. И однажды… однажды ты посмотришь на меня и увидишь не ту, кого полюбил, а причину, по которой ты стал меньше. По которой твой род стал уязвим. И ты… ты возненавидишь меня за это. И будешь прав.

Я делаю глубокий, прерывистый вдох. В груди все сжимается, будто гигантская рука сжимает сердце, пытаясь выдавить из него последние капли жизни, последние капли чувств к нему. Оно бьется в диком, отчаянном ритме, и я знаю, где-то там, за спиной, в такт моему бьется его, огромное, полное такой же невыносимой боли. Наш последний дуэт. Наш прощальный, разбившийся вдребезги аккорд.

— Так будет лучше, — выдыхаю я. Фраза звучит как заклинание, как молитва, которую я буду повторять до потери пульса. — Для тебя. Для твоего дома. Для всех, кто от тебя зависит. Для… этого жестокого, прекрасного мира, который заслуживает целого дракона, а не его бледной, ущербной тени.

Я не говорю «прощай». Не говорю «люблю». Эти слова сейчас были бы не благословением, а ядом. Они удержали бы меня. Они убили бы его будущее.

И я делаю шаг.

Вперед. Не оглядываясь. Не позволяя себе последнего взгляда. Задерживая дыхание, чтобы не вдохнуть воздух, в котором еще витает его запах.

В серебристо-серую, беззвучную пасть небытия, которая должна стереть эту ошибку. Вернуть меня туда, где я никому не нужна. Но где я, по крайней мере, не стану палачом такого мощного и одинокого сердца, которое когда-либо билось для меня.

Холод, проникая сквозь кожу, в кости, в самое нутро, охватывает меня целиком. Не физический холод. Холод забвения, разрыва связей, стирания. Звуки леса глохнут, растворяясь в нарастающем, монотонном гуле. Гуле возврата к нулю.

Я не оглядываюсь.

Глава 50

Шаг.

Один. Самый тяжелый в моей жизни. Нога отрывается от земли, которая еще секунду назад была частью его мира, и зависает в пустоте. Там, где нет гравитации, нет опоры, нет ничего, кроме серебристо-серого равнодушного ничего.

Второй шаг.

Теперь уже обе ноги в разломе. Холод обхватывает лодыжки, поднимается выше, просачивается сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости. Туда, в самую середину груди, где еще мгновение назад билось мое сердце в унисон с его. Это не физический холод. Это холод забвения, разрыва связей, стирания.

Третий шаг.

Гул портала нарастает, превращаясь в ровный, монотонный грохот, заглушающий все звуки того мира. Он позади меня сжимается в точку, в крошечный кружок света, в котором еще можно различить очертания — темные фигуры хранителей, маленький силуэт мальчишки и застывшего в ужасе... Раднора.

Я не вижу его лица. Только фигуру, напряженную, как натянутая тетива, готовую сорваться, прорваться сквозь барьер, схватить, удержать. И сквозь нарастающий гул, сквозь рев пустоты, сквозь ткань реальности, разрываемую моим уходом, я слышу.

Крик.

Раздирающий, первобытный крик мужчины, у которого вырывают сердце прямо из груди, не дав даже попрощаться.

«ОЛЕСЯ!»

Мое имя. Он кричит его так, что, кажется, сами звезды содрогаются, что мироздание замирает, услышав эту боль.

Ноги подкашиваются. Я почти останавливаюсь. Почти. Сердце пропускает удар, потом еще один, пытаясь вырваться из груди и вернуться туда, к нему.

Но вместо этого я зажмуриваюсь так сильно, что в глазах вспыхивают разноцветные пятна. И заставляю себя сделать еще один шаг. Еще. Глубже в пустоту. Дальше от его голоса.

Заглушаю боль. Не вытесняю. Это просто невозможно. Вколачиваю ее на самое дно души, туда, где живет все, что я когда-либо теряла в своей жизни. Пусть лежит там. Вместе с любовью, которую я только нашла, впервые по-настоящему, всем сердцем, всей душой, всем своим существом, и тут же похоронила собственными руками. Правильными руками. Верными руками. Руками, которые выбрали не себя, не нас, а его целостность, его мир, его дракона.

Гул достигает апогея. Свет позади сжимается в точку и гаснет. И я проваливаюсь в тишину.

Открываю глаза.

Я сижу на кровати. На той самой, что уснула, прежде чем попасть в мир Раднора.

На коленях лежит книга. Та самая. Старая, в кожаном переплете, с потертыми углами и пожелтевшими страницами, от которых пахнет плесенью, временем и... магией. Я чувствую ее до сих пор. Слабое, угасающее эхо той силы, что выдернула меня из этого мира, чтобы бросить в объятия дракона. Книга, ставшая вратами в ад. Потом в рай. И обратно в ад.

Я смотрю на свои руки. Медленно, с каким-то отстраненным ужасом подношу их к лицу. На них белое кружево. Свадебное платье. Я снова в нем. Мятое, испачканное, со следами засохшей грязи, осыпающейся комьями на пол, когда я пытаюсь расправить складки. На подоле темные пятна. Не знаю, кровь это или просто грязь того мира. Не хочу знать.

Странно, что оно сохранилось… Все странно…

Все вокруг кажется ненастоящим. Пластиковым. Дешевой декорацией, которую небрежно расставили вокруг меня, пока я была без сознания. Всматриваюсь в окно. За ним серый, обычный, бесконечно плоский день. Машины едут по своим скучным делам. Люди спешат на работу, в магазины, по своим мелким, незначительным траекториям. Мир, который я так отчаянно хотела вернуть, пока задыхалась в плену, теперь выглядит чужим, плоским, лишенным объема и, главное, смысла.

Но самое ужасное, что со мной осталась память. Она вся здесь. Каждая секунда. Каждое прикосновение. Каждый его взгляд. Ничего не стерто. Ничего не забыто. Хранители обещали забвение. Хранители солгали.

— Почему? — шепчу в пустоту комнаты, обращаясь к хранителям, к судьбе, к той неведомой силе, что выплюнула меня обратно. — Вы же обещали... стереть память. Вы должны были... Это было условием. Моим условием. Я согласилась уйти только потому, что... не хотела помнить. Не хотела каждый божий день умирать от тоски.

В ответ молчание. Только тиканье старых часов в коридоре, мерное, неумолимое, отсчитывающее секунды моей прежней жизни. Жизни, в которой мне предстоит существовать с этой памятью, с этой болью, с разорванным надвое сердцем.

Я поднимаюсь на ноги. Подхожу к зеркалу. Старому, в потертой деревянной раме, с мутноватым стеклом, помнящим еще бабушкину молодость. Оттуда, из зазеркалья, на меня смотрит девушка в мятом свадебном платье. Бледная до синевы, с темными кругами под глазами. Но страшнее всего ее взгляд. Пустой. Мертвый. Как два темных провала в никуда. Только где-то на самом дне этой