Красота внутри - Даша Семенкова

Она целовала его, забыв обо всем на свете, и он отвечал на поцелуй. Руки сами потянулись к его груди, но ангел перехватил ее запястья и отодвинулся, не позволяя больше к себе прикасаться. Вероника облизала губы и судорожно вздохнула. Сердце колотилось, как бешеное.

«Кажется, с физиологией у меня все в порядке, просто партнер был не тот, — подумала она, глядя в потемневшие глаза ангела. — Если он сейчас исчезнет, я сойду с ума. Прямо в ту же секунду крыша поедет».

— Зачем ты это делаешь? — голос его звучал ровно, но пальцы с силой сжимали запястья Вероники, и она чувствовала, что его буквально трясет, не хуже, чем ее саму.

— А ты? — спросила она, стараясь успокоить дыхание.

— Не мог же я просто тебя оттолкнуть, — он заметил, что все еще держит ее, и убрал руки. — Я растерялся. Это было несколько неожиданно, знаешь ли.

— Врешь. Ты сам этого хочешь.

— Нет.

— Да. И скрыть не можешь. У тебя зрачки расширились.

Он нервно рассмеялся и посмотрел на нее с выражением, похожим на восхищение.

— Ты ненормальная, правда. Но, если честно, это даже весело.

Последнюю фразу Вероника беззвучно произнесла одновременно с ангелом: однажды она уже ее слышала, слово в слово, и успела забыть, но сейчас снова вспомнила. И почувствовала, как кровь прилила к лицу.

— Нарочно издеваешься? — процедила она сквозь зубы.

— Я издеваюсь? — вскинулся он. — Да ты хоть понимаешь, что меня за такое развоплотят? Ну зачем я тебе, а?

— Ты уже спрашивал, — прошептала Вероника, сама себе не веря. — В прошлой жизни.

Ангел замер и, казалось, перестал дышать. В глазах его читались непонимание, растерянность и тоска, будто он с напряжением пытался вспомнить, но не получалось. Вероника запоздало поняла, как сильно мучает его, но не знала, что теперь можно сделать, чтобы все исправить.

– Нет никакой прошлой жизни, — сказал он наконец. — Только эта. В моем случае очень короткая.

— Прости, я...

— Да, ты права, я хотел, не представляешь, как сильно я хотел этого! Но какая разница, ведь если нарушу правила, то просто перестану существовать, ни личности, ни памяти, ничего не останется. Это все равно случится рано или поздно, но...

— Не надо, я все поняла, — перебила она, глотая подступившие слезы. — Я больше никогда себе ничего такого не позволю, даже в мыслях. Я не подойду к тебе ближе, чем на метр. Если так будет лучше, можешь не показываться мне на глаза и все время быть невидимкой, или вообще не появляться — как-нибудь справлюсь. Только не исчезай, если тебя не станет, то и я не хочу здесь оставаться!

— Дурочка, сама не знаешь, о чем говоришь, — сказал он грустно. — Тебя ждет нормальная жизнь, долгая и счастливая, как и должно было быть, если б не тот несчастный случай. Немного времени, чтобы привыкнуть, — и все забудется. Прошлого не вернуть, отпусти и начни заново. Я больше не буду мешать.

«Я уже отпускала, начинала заново и даже почти забыла, — подумала Вероника. — А получилось, что кроме того случая и вспомнить толком нечего. Зачем он вообще нужен, еще один шанс, если опять жить, как придется?»

— Нет, я не собираюсь тебя забывать. Даже когда... мы расстанемся. Я буду помнить тебя всегда, сколько бы жизней не пришлось прожить.

— Спасибо, — вымученно улыбнулся он, развернулся и вышел из комнаты.

К счастью, на этот раз не стал растворяться в воздухе у нее на виду — этого зрелища Вероника точно не выдержала бы. И без того разревелась, едва за ним закрылась дверь.

— Что же мне теперь делать? — размазывая по щекам слезы, спросила она пустоту. Понимая, что никто не придет, не пожалеет и не поможет. — Он не вернется, меня всегда все бросают. Нечего и надеяться.

* * *

Когда ангел ушел, для Вероники погасло солнце. Она жила как в полусне, и дни сливались в один, неотличимые друг от друга. Все тот же дом, те же люди вокруг, те же хлопоты по хозяйству.

Ничто ее не занимало, не огорчало и не радовало: она просто делала, что от нее требовали, особо не вникая. Отвечала, если спрашивали, разбирала принесенные управляющим счета и раздавала указания слугам.

Когда приходили гости или домашние собирались за столом и заводили беседу, Вероника поддерживала ее дежурными репликами, изображая интерес и фальшиво смеясь над шутками. Когда перед ней ставили тарелку с пищей, ела, толком не чувствуя вкуса. А в душе жаждала лишь тишины и одиночества, чтобы можно было просто сидеть, бездумно глядя в пространство.

Незаметно для себя она все больше времени проводила именно так, и любые, даже незначительные, дела давались все труднее. Приходилось совершать невероятные усилия, чтобы встать, одеться, уложить волосы — теперь она не пренебрегала услугами горничной.

Просыпаться по утрам и понимать, что впереди еще один день, стало настоящей пыткой, и она подолгу лежала, закрыв глаза, и мечтала — вдруг сегодня про нее забудут. Но приходила горничная, распахивала шторы, и все начиналось заново.

Конечно, Вероника не позволяла себе окончательно распускаться и старалась на людях быть собранной, активной и доброжелательной. Вроде бы удавалось: ни слуги, ни Альберт, с которым они вновь общались как простые соседи, ничего не замечали или не подавали вида. Но одного человека провести не удалось.

Ребекка чувствовала состояние сестры и не понимала его причины. Она пыталась растормошить Веронику, вечно ходила за ней хвостом. То тащила на прогулку, то придумала заказать новые модные платья, то уговаривала съездить на курорт, где сезон был в разгаре — наверняка они встретят друзей, а то и обзаведутся новыми интересными знакомыми.

Вероника отказывалась, ссылаясь на дела, жару, плохое самочувствие, и иногда ловила себя на мысли, что почти ненавидит сестру.

Однажды Бекки заявила, что они давно не пели — еще немного, и она совершенно разучится играть. Вероника поддалась уговорам, но, вопреки ее ожиданиям, Ребекка выбрала не огромный рояль внизу, а белое пианино в той самой угловой комнате на втором этаже, где когда-то ангел показывал Веронике горящую золотом скалу на рассвете.

Петь она не смогла. Будто что-то сломалось внутри, и она лишилась голоса. Пейзаж за окном, залитый ярким светом полуденного солнца, казался постылым, раздражал. Захотелось закрыть окна ставнями, а лучше замуровать дверной проем, чтобы не осталось и напоминания об этом месте.

— Прости, милая, я кажется простудилась, — мягко сказала Вероника, виновато улыбаясь. — Горло болит ужасно, едва только пытаюсь запеть. Давай в