Не будите во мне... некромантку - Ника Калиновская

Мой помощник опустил голову, и мне на миг показалось, что он постарел лет на сто — тяжёлый, измождённый и сломленный. Его плечи провалились, руки повисли вдоль тела так, будто потянула вниз не сила тяжести, а груз чужих тайн, которые он слишком долго носил в себе.

— Госпожа… — тихо, почти шепотом проронил Гроги, снова поднимая на меня взгляд. — Я… расскажу.

Он вздохнул — вернее, издал звук, который был чем-то средним между выдохом, всхлипом и скрипом деревянного шкафа.

— Просто знайте… правда вам не понравится, — добавил, и эти слова прозвучали так, что по спине пробежал холодок.

То ли от предчувствия, то ли от того, что тишина вокруг стала казаться слишком плотной. Похоже, я наконец-то доберусь до истины. Но всё во мне подсказывало: цена за эти знания будет высокой.

— Я служу госпоже вот уже пятьсот лет, — начал Гроги неожиданно ровным голосом, который совершенно не вязался с его перекошенной фигурой. Казалось, он вспомнил, как это — быть не просто рабом собственных трескучих суставов, а существом, умеющим рассуждать. — Ещё до того, как на этой земле появились законные владельцы.

Я слушала, не перебивая, а он словно распутывал комок воспоминаний, тщательно и осторожно.

— Раньше Залесье было местом силы, куда стекались маги со всего мира. Земля здесь дышала магией, реки были полны чар, а воздух… — мой собеседник закрыл глаза, будто снова пытался почувствовать то, что когда-то было для него жизнью. — Воздух звенел, как струна. И именно здесь госпожа Мирана обрела свои умения и знания.

Имя «Мирана» прозвучало так, будто это не просто женщина, а сила сама по себе. Я непроизвольно напряглась, уловив тонкое, неприятное чувство — словно тень прошла за моей спиной.

— Я не знаю, что было до меня, как прошла её молодость, кем она была раньше, — продолжил Гроги. — Но момент, когда я заново родился, помню так ясно, будто это случилось вчера.

Каряжистый поднял руки, смотря на свои кривые пальцы, будто они были доказательством каждой его фразы.

— Она подняла меня из недр болота… — прошептал он, и мне почему-то представилась тягучая вода, холод, глубина и пальцы, тянущиеся вверх. — Наделила частичкой себя. Своей силой и жизнью.

Гроги снова посмотрел на меня — не пустыми глазницами, как обычно, а так, будто за ними пряталась память, слишком яркая, чтобы её забыть.

— Тем самым не только оживив меня, но и привязав к себе клятвой служить, — заключил он.

Я невольно задержала дыхание. Голос моего собеседника звучал почти… человечно. Будто рассказывал не мертвец, а старик, проживший слишком долгую жизнь. И больше всего меня поразило то, с какой уверенностью он произнёс: «частичкой себя».

Пятьсот лет служения. Пятьсот лет молчания. И теперь — всего одна моя настойчивость, и он начал говорить. А значит, дальше будет только интереснее.

— И что же было дальше? — спросила я, ощущая, как внутри нарастает тяжёлое, вязкое беспокойство, словно болотная тина пытается ухватить меня за ступни. Хотелось слышать правду до конца — и одновременно отстраниться, сделать шаг назад, спрятаться, лишь бы не узнавать то, что маячило где-то на границе догадки.

Гроги замер, будто собирая по крупицам воспоминания, которым уже почти пять веков. Его плечи — если эти изломанные конструкции можно так называть — чуть опустились, а взгляд стал каким-то странно человеческим.

— Я служил госпоже долго и предано, — начал он медленно, будто каждое слово тянуло за собой целый пласт прошлого. — Помогал в её испытаниях, охранял дом, следил за теми, кого она принимала, приносил всё необходимое для практик. С годами её сила только росла… а тело, несмотря ни на что, слабело. Оно старело, иссыхалось, теряя прежнюю крепость, словно ткань, которую слишком часто стирали и сушили под солнцем.

Мой помощник поднял конечности, и я представила, как некромантка смотрела на собственные, уже чужие, руки, понимая, что время не щадит даже тех, кто умеет приказывать мёртвым.

— В какой-то момент, — продолжал Гроги, — она поняла, что дни тела сочтены, и что скоро магия перестанет удерживать его в пригодном состоянии. Госпожа не желала признавать конец и не собиралась смиряться с законом природы. Поэтому, когда стала особенно отчётливо ощущать приближение своей последней черты, в её голове созрел план, над которым она размышляла не один десяток лет.

Я слушала, слишком хорошо понимая, куда клонит эта история, но всё равно надеясь услышать что-то иное, менее пугающее.

— И что же она сделала? — спросила тихо, хотя сердце уже сжалось, предугадывая ответ.

Гроги поднял глаза — спокойные и ровные, как у того, кто не сомневается ни в одном слове.

— Она его сменила, — сказал он негромко, но каждое слово легло на меня тяжёлым грузом. — Госпожа переносила свою сущность, свою душу, если хочешь, в иное тело. Раз за разом, столетие за столетием. Иногда это были больные, иногда — те, кто искал запретной силы, иногда — люди, от которых мир уже отвернулся. Но выбор всегда был точным. Хозяйка никогда не брала первое попавшееся тело. Только подходящее. Достаточно ёмкое, чтобы выдержать её силу.

Мне пришлось сделать вдох — глубокий и почти болезненный, чтобы воздух снова наполнил лёгкие. Ноги словно налились свинцом.

— Значит… — голос едва слушался. — Значит, и со мной она… сделала то же самое? Потому что моё тело… подходило?

Гроги не сразу ответил. Он не выглядел довольным тем, что рассказывает, но и скрывать не собирался.

— Ты была далека от её врагов, — проговорил каряжистый наконец. — Ты жила в мире, где не существовало магии, где никто бы не смог узнать её силу, ощутить её след. Ты была… чистой, непомеченной, словно пустой сосуд, который сам того не зная оказался рядом с её заклинанием. И да… подходящей. Очень подходящей.

Слова рухнули на меня холодной волной, от которой хотелось просто шагнуть назад и упасть куда-нибудь, лишь бы не чувствовать, что всё это происходит со мной.

Я сглотнула, пытаясь удержаться хотя бы за мысль, что всё это — ужасная ошибка.

— Я… я не хочу в это верить, — выдохнула. — Не хочу даже думать, что меня выбрали как… вещь. Как тело. Как… замену.

Но в глубине души уже знала: правда редко бывает такой, какой хочется. Тут или принимаешь её — или она нагоняет тебя сама.

— И сколько… сколько мне