Верность - Алеата Ромиг

Я никогда не чувствовала особой привязанности к прислуге Монтегю. Были лишь немногие, кто оставался с нами долгие годы: Джейн и Брэнтли. При мысли о том, что Брэнтли добывал наркотики для планов Алтона, меня затошнило.

Лишь воспоминания о Джейн приносили облегчение. Такое же чувство я испытала, глядя, как Айзек следует за Александрией. Облегчение и благодарность. Я была так близка к тому, чтобы толкнуть ее в жизнь с Брайсом — человеком, способным убить хладнокровно и не испытывать при этом ни капли раскаяния.

На экране появилось его лицо. Он выходил из тюрьмы в окружении Ральфа Портера и Сюзанны. Я искала взглядом Алтона. Конечно, он должен был быть там, но его не было.

— Amore mio.

Я отвернулась от телевизора к любящему взгляду — единственному, который видел то, чего никто больше не замечал, и даже не пытался увидеть.

— Ты грустишь?

Я кивнула, даже не заметив, что щеки влажные.

— Поговори со мной.

Я посмотрела в кружку. Теплая золотистая жидкость дрожала, как и мои руки.

Орен взял у меня чашку, поставил ее на стол и сел рядом, коснувшись меня своим теплом. — Я слушаю.

Я прижала его ладонь к своей щеке и прильнула к ней лицом. Закрыв глаза, я почувствовала, как слезы катятся снова. — Я не хочу грустить.

— Я тоже не хочу, чтобы ты грустила. Он посмотрел на телевизор. Репортер как раз говорил о наказании за убийство в штате Джорджия. Убийство при отягчающих обстоятельствах грозило смертной казнью или пожизненным заключением с правом на условно-досрочное освобождение через 25–30 лет. — Я не могу поверить, что молодой девушки больше нет. Не могу поверить, что я жива. Не могу поверить во все это.

Уголки глаз Орена собрались в мелкие морщинки, а лицо озарила мягкая улыбка. — Смерть — это грустно.

Я кивнула.

— Но жизнь — нет. Дорогая, у нас впереди целая жизнь.

— Кажется, я готова.

Его улыбка стала шире. — Тогда мы будем жить.

Я прикрыла глаза, чувствуя, как ресницы намокли. — Сначала мне нужно поговорить с ним. Мне нужно поговорить с адвокатом.

— Порядок действий другой.

— Что? — переспросила я, глядя на Орена.

— Сначала адвокат.

— Я знаю, ты прав, но я должна ему...

— Нет, ты этому ублюдку ничего не должна. Ты ведь не думаешь, что он не в курсе? Он знает, где ты. Он даже знает, с кем ты. Аделаида, это игра в шахматы. Или в «Морской бой», если хочешь. Мне все равно. Он усмехнулся.

В памяти всплыло, как мы играли в «Морской бой». Мы встретились в маленьком пансионате где-то в глубине Озарка. Это было в самый разгар зимы. Как я проехала по тем обледенелым дорогам, ума не приложу. Когда мы проснулись, выпало еще полметра снега. Дороги закрыли. Кроме смотрителей, мы были одни в зимней сказке.

В домике было электричество и камин. Полки ломились от книг и игр, которыми пользовались сотни постояльцев. Мы случайно наткнулись на ту самую коробку.

Мне было неловко признаться, что я никогда не играла в эту игру. Моя дочь, наверное, была бы в восторге, но я никогда не играла с ней ни в какие игры. Вместо того чтобы осудить меня за признание, Орен признался, что тоже никогда не играл. Ни в детстве, ни во взрослом возрасте.

Посреди домика, отрезанные от мира, который за окном казался стеклянным шаром, мы сидели на пушистом ковре перед камином и играли. Мы сыграли не одну партию. За три дня нашего уединения мы играли снова и снова. Каждая игра становилась все более стратегической. Каждая игра была новым вызовом, потому что у нас появлялся опыт. Мы выучили стратегии и слабые места друг друга.

Я глубоко вздохнула. — Он знает меня.

Орен кивнул. — А ты знаешь его.

— Да.

— Согласен, время пришло. Я не хотел тебя торопить, но тебе пора сделать ход. Чего он будет ожидать?

— Покорности. Принятия. Того, что я соглашусь на все, что он потребует.

— Можешь представить его доску? Как он расставил свои корабли?

Еще одна слеза скатилась по щеке. — Как думаешь, я справлюсь?

— Я знаю, что ты справишься.

Я опустила подбородок, пытаясь унять боль в груди. Она была такой острой. Может, сердце? Нет, не физическая боль. Это был страх, ужас, какого я никогда не знала. А ведь в своей жизни я многого боялась.

— Ты замолчала, — сказал Орен, приподнимая мой подбородок.

— Я не та, кем ты меня считаешь.

— Позволь не согласиться. Я отлично разбираюсь в людях. Это не раз меня выручало.

Я покачала головой: — Нет. А потом передумала. — Возможно. Я верю, что ты преуспел во многом, Орен Демитри, но у тебя есть один серьезный изъян.

Он выпрямился. — Ну же, рассказывай. Мне об этом еще никто не говорил.

Улыбка грозила разрушить мой печальный облик. — Или, может, ты просто не слушал.

— Аделаида, ты ранишь меня.

— Ты видишь то, что хочешь видеть, а не то, что есть на самом деле. Я не сильная женщина. Я женщина, которая подчиняется, соглашается и принимает. Я всегда была такой. Так меня воспитали, так я выживала. Отец ни во что меня не ставил. Если бы он ценил меня, он не приговорил бы меня к жизни с человеком, которого я не люблю. Алтон тоже никогда меня не ценил. Я пожала плечами. — Да и я никогда не давала ему повода.

Орен потянулся к пульту и выключил телевизор. Повернувшись ко мне, он, освещенный лишь пламенем камина, пристально посмотрел мне в глаза. Голубизна его глаз отражала огонь, а серость за окном становилась все гуще.

— За все эти годы я когда-нибудь рассказывал тебе о своей матери?

Я выпрямилась, подтянув ноги ближе, подтверждая нашу физическую связь. Я покачала головой: — Нет. Я даже не знаю ее имени.

— Паола. Это значит «маленькая».

Я затаила дыхание. Его голос замедлился, когда он погрузился в воспоминания.

— И она была маленькой. Хрупкая женщина, как и ты. Мой отец был большим, великаном в моих детских глазах. Он тяжело работал, физически. Был грузчиком в порту Нью-Йорка. Я никогда не говорил о родителях не потому, что стыдился, а потому, что не