Мой ласковый зверь - Юлия Мош

даже самые оптимистично настроенные врачи, словно сама жизнь вливалась в неё неиссякаемым потоком. Её невероятная сила духа, её желание жить и быть со мной творили настоящие чудеса. Синяки сходили, бледнея и исчезая, ожоги затягивались, превращаясь в тонкие, почти незаметные линии на бархатной коже, словно медали за стойкость. Но самое главное, что она снова училась улыбаться без боли, без тени страха в глазах. Её улыбка теперь стала еще ярче, еще ценнее, словно сияющий маяк после долгой бури, показывающий путь домой. Моя мать, наконец-то, после долгих недель сомнений и предубеждений, смирилась с моим выбором. Не просто смирилась — она признала его с неподдельной искренностью. Накануне свадьбы она приехала в наш дом, её приезд был неожиданным, но желанным, наполненным какой-то скрытой, едва уловимой надеждой. Из её элегантной, строгой сумочки она достала старинную, отделанную темным бархатом шкатулку, которая хранила в себе века истории. В ней, на атласной подушечке, покоилось фамильное украшение — колье из белого золота, усыпанное искрящимися сапфирами, глубокого, василькового цвета, словно кусочки ночного неба. — Это носила моя мать, и мать моей матери. Наша семейная реликвия, передаваемая из поколения в поколение, от невесты к невесте. — сказала она, протягивая шкатулку Лизе. В её голосе не было привычной холодности, лишь глубокая, сосредоточенная серьезность, от которой у меня перехватило дыхание. — Теперь оно твое. Наденешь его в день свадьбы.

Это наш знак. Знак принадлежности. Знак того, что ты одна из нас. Лиза ахнула, её глаза расширились от удивления и смущения, доходящего до благоговения. Она покачала головой, её русые волосы разметались по плечам, словно шелковый водопад. — Я не могу... это слишком дорого... это... это честь, которой я недостойна... - она пыталась вернуть шкатулку, её руки дрожали, её голос был полон неуверенности.

— Можешь. — мать впервые улыбнулась ей. Настоящей, теплой, искренней улыбкой, от которой её строгое лицо

мгновенно преобразилось, растопив лёд. — Ты будешь женой моего сына. Частью нашей семьи. Частью нашей Боишься? — шепнула бабушка, её голос был полон беспокойства, но и гордости. Нет. — я улыбнулась, и эта улыбка была искренней, от всего сердца, освещая всё вокруг. — Впервые не боюсь. Потому что знаю — он ждет меня там. Мой Глеб. И все будет хорошо. У нас будет всё хорошо. Двери в зал распахнулись, словно ворота в новую жизнь, и я увидела его. Глеб стоял у алтаря в идеально сидящем черном костюме, который подчеркивал его мощную фигуру, его плечи были расправлены, взгляд устремлен прямо на меня, его глаза горели золотом. И когда наши взгляды встретились, он улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой у меня подкашивались ноги, от которой сердце пело, а душа ликовала. Это была улыбка Альфы, который нашел свою пару, который ждал свою пару. Его улыбка была моим миром. Я шла к нему по дорожке, усыпанной лепестками роз, и с каждым шагом мир становился ярче, наполнялся красками, звуками, запахами. Каждый цветочек, казалось, тянулся ко мне. Серость, которая преследовала меня всю жизнь, отступала, растворялась без следа, словно дурной сон. Я видела счастливые лица родных и друзей, слышала их шепот, чувствовала их любовь, их одобрение.

стаи. А это — семейная реликвия. Символ нашей родовой силы. Она теперь хранит тебя. И напоминает о тех, кто

пришел до тебя.

— Лиза заплакала. Тихо, беззвучно, но крупными, горячими слезами, которые катились по её щекам, оставляя

блестящие дорожки. Она прижимала шкатулку к груди, словно самый ценный клад, словно хранила в ней не

просто украшение, а вековую мудрость.

— Спасибо... - прошептала она, её голос дрожал от переполнявших её чувств. — Я... я постараюсь быть достойной. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы не подвести.

Мать обняла её. Неловко сначала, словно не зная, как подойти, какая дистанция должна быть между ними, а потом крепче, прижимая к себе с такой силой, словно обнимала родную дочь. Её плечи вздрагивали, и я увидел, что она тоже плачет.

— Ты уже достойна. — сказала Алина Георгиевна, и в её голосе звенели слезы, которые она не могла, да и не хотела сдерживать. — Я видела, как ты защищала моего сына. Как была готова умереть ради него. Без колебаний. Это дорогого стоит. Это куда ценнее, чем все богатства мира, чем все родословные. Это любовь. А она — самое главное. Я стоял в стороне, наблюдая за этой сценой, и не мог поверить своим глазам, не мог поверить в то, что видел. Моя мать, холодная, неприступная, которая редко проявляла эмоции, которая держала себя в стальных руках, обнимала Лизу и плакала. Впервые за много лет я видел её слезы. Это был момент истины. Момент прощения. Момент принятия.

Отец, мой мудрый и спокойный отец, подошел ко мне, его рука мягко и одобрительно легла мне на плечо. — Ты сделал правильный выбор, сын. — сказал он тихо, его взгляд был наполнен гордостью, такой глубокой, что я почувствовал её физически. — Она сильнее, чем кажется. Гораздо сильнее, чем ты думаешь. Гораздо сильнее, чем многие в нашей стае.

— Я знаю. — я смотрел на Лизу, на то, как она смущенно вытирает слезы, как робко улыбается моей матери, на то, как она держит в руках драгоценное колье, которое теперь стало частью её. — Она самая сильная женщина из всех, что я знаю.

Моя девочка. Моя Лиза. И я сделаю всё, чтобы никто больше не посмел её обидеть. Никогда.

Глава 52

Лиза

День свадьбы настал. Утро было солнечным, морозным, словно сам мир радовался вместе с нами, омытый январскими ветрами. Снег искрился под лучами восходящего солнца миллиардами алмазов, воздух был чистым, звенящим, наполненным какой-то особенной, праздничной магией, которую я чувствовала каждой клеточкой кожи. Я стояла перед огромным, зеркальным трюмо в будуаре, который Глеб приказал переоборудовать специально для меня, и не узнавала себя.

Платье. То самое, цвета слоновой кости, отделанное нежнейшим кружевом ручной работы, ослепительное, воздушное, струящееся, словно водопад молочной пены. Оно обнимало мою фигуру, теперь уже не хрупкую и болезненную, а окрепшую, женственную, излучающую внутреннюю силу. Фата, легкая, как облако, струилась по волосам, словно нимб. И на шее, сверкая в свете хрустальной люстры, покоилось фамильное колье с сапфирами — словно частицы ночного неба, принесенные мне в дар, частица истории Глеба, теперь и моя. Оно было прохладным на коже, тяжелым, но таким значимым.

Лизонька, ты прекрасна. — всхлипывала бабушка, её морщинистое лицо было сморщено от счастья, а глаза блестели дорожками от слез. Она осторожно, дрожащими руками, поправляла кружева моей фаты,