Её монстры. Её корона - Холли Райан

Эдди департамент шерифа состоит из одних обезьян с жетонами? Логически я понимаю, что у департамента и так руки заняты серийным убийцей, да ещё и без одного отличного детектива, но всё же.

Тупость. Она жжёт.

Джеймс творит свою магию с дверью, на этот раз с чёрного хода, чтобы избежать любопытных соседей, и вот мы уже внутри. Здесь тихо и неподвижно, и каждое наше движение звучит как выстрел.

Рядом со мной Джеймс открыто держит свой любимый нож — толстое, зловещее лезвие с потёртой рукоятью, которая сидит в его хвате так, будто выросла там. Точно не инструмент для тонкой работы.

Мой пульс остаётся ровным, пока мы крадёмся по дому и прислушиваемся к любым признакам Девлина. В животе не свивается ни тени колебания, только холодная, твёрдая цель.

Когда мы поднимаемся по лестнице, запах пота становится удушающим, таким сильным, что оседает на задней стенке горла. Одна из спален наверху — пустошь из выброшенных коробок от замороженной еды, банок из-под газировки и заляпанной, продавленной кровати.

И вот он.

Именно такой, каким я его себе представляла: одутловатое лицо, жирные редеющие волосы и клочковатые татуировки, будто их набивал малыш. Он заснул на животе под утреннее ток-шоу, беззвучно идущее в углу.

Джеймс проводит лезвием ножа по подошве босой ноги Девлина.

Тот рывком садится и моргает в замешательстве, потом его свиные глазки яростно сужаются в щёлки, когда он сначала видит меня.

— Какого хуя? — рычит он, с трудом поднимаясь на ноги. Рот кривится в похотливой усмешке. — Ты ещё кто такая, сладкая? Потерялась? Ищешь, где хорошо провести время?

Его взгляд опускается к моей груди и задерживается.

Джеймс входит в поле его зрения, в два шага пересекая грязный ковёр. Его кулак, с костяшками как камни, врезается мужчине в челюсть.

Звук влажный, мясистый, с хрустом, и почему-то он напоминает мне, как наступаешь на гнилую дыню. Голова Девлина дёргается назад. Брызги крови и слюны описывают дугу в воздухе.

Он валится обратно на кровать, словно марионетка с обрезанными нитями, потом соскальзывает и заваливается набок на пол. Приземляется тяжело, издавая булькающий, захлёбывающийся звук. Его челюсть висит под гротескным углом, уже сломанная от одного-единственного удара.

А мы только начинаем.

Я прохожу глубже в комнату и встаю над ним. Он смотрит вверх, глаза теперь широко распахнуты, полны животного ужаса и непонимания. На разбитом рту пузырится кровь. Он пытается заговорить, но наружу выходит только бульканье.

— Ты отправил её в больницу, — мой голос ровный и мёртвенно спокойный. Голос, выносящий приговор.

Он пытается отползти назад, по-крабьи, но координация уже ушла.

— Мы пришли, чтобы ты больше так не делал, — говорю я.

Он бешено мотает головой, лихорадочно, умоляюще, слабо скребя по грязному ковру. Теперь он понимает. Понимает в точности, что это такое.

Я киваю Джеймсу.

Он хватает его дёргающуюся левую руку и прижимает коленом к полу. Мужчина визжит — высокий, приглушённый звук сквозь сломанную челюсть.

Джеймс поднимает нож, и тот тускло поблёскивает в свете телевизора. Затем опускает его по жестокой, точной дуге на локтевой сустав.

Хруст выходит громче, чем треск его сломанной челюсти. Кость поддаётся. Сухожилия и мышцы рвутся. Мужчину сводит судорогой всем телом, его крик сминается во влажный, захлёбывающийся хрип.

Джеймс переходит дальше, и следующей его взгляд выбирает коленную чашечку Девлина. Тяжёлый удар ботинком, нанесённый с ошеломляющей силой. Ещё один тошнотворный хруст. Мужчину выгибает над полом, глаза закатываются, потом он оседает, хныча и неконтролируемо дрожа.

— Я оставлю себе твой череп, — говорит ему Джеймс. — Знаешь, что я люблю делать с черепами, старина Деви? Я трахаю их в глазницы, пока кости орбит не трещат и не крошатся. Иногда, пока глаза ещё внутри. Обычно хватает одного толчка. Ты знаешь, каково это — трахать что-то так сильно, что ломается кость? Знаешь это чувство, когда острые осколки кости скребут по твоему члену, пока не пойдёт кровь?

Ебать. Я выдыхаю, достаточно громко, чтобы Джеймс это заметил.

— Тебе это пришлось по вкусу, Молитва? — спрашивает он с лукавой улыбкой.

— Угу, — говорю сбивчиво и трусь бёдрами друг о друга. — Покажешь мне как-нибудь?

Его взгляд вспыхивает жаром, когда он окидывает меня с головы до ног — от пылающих щёк к тяжело вздымающейся груди, к бёдрам, ищущим трения в пустом воздухе.

— Это я сейчас открыл в тебе новый кинк?

— Похоже на то, — ухмыляюсь я.

— Айе, тогда мне придётся с этим поторопиться.

И Джеймс продолжает, в более быстром, жестоком ритме, добивая Девлина.

Кровь брызжет, описывает дуги, густыми тёмными лужами растекается по грязному ковру. Медный запах заполняет комнату, перебивая вонь немытого тела.

Я стою и смотрю, отстранённо, но заворожённо, мысленно всё отмечая, пока моё тело вспыхивает нуждой. Удовлетворение становится почти осязаемым, разливается по моим венам пульсирующим жаром, сходящимся у меня между ног.

Я знаю, что будет после того, как Джеймс закончит с жестоким финалом Девлина. То же самое, что случилось после Рика, когда убийство перетекло в еблю, размывая грань между ними и делая их неотличимыми.

Я опускаю руку в трусики, пока он делает своё дело, и обнаруживаю, что уже насквозь мокрая и вся пульсирую.

Это не просто наказание. Это стирание. Этого жалкого, жестокого подобия мужчины разбирают по кускам. Это правосудие, доставленное моим Кулаком.

Сила Джеймса пугающе прекрасна. Он — чистое, сосредоточенное насилие.

Моё насилие.

Джеймс останавливается и смотрит, как я медленно ласкаю клитор, наблюдая за ним — уже покрытым кровью и ошмётками, — и он стонет, проводя ладонью по твёрдому члену поверх джинсов.

— Только попробуй кончить без меня, — рычит он.

— И не собиралась, — шепчу я, хотя мне хочется, чтобы он поторопился.

Окинув меня почти благоговейным взглядом, он стягивает чёрную футболку и швыряет её на пол, обнажая огромные, перевитые мышцами мускулы. А потом снова принимается за дело.

Жизнь покидает Девлина медленно, неохотно, впитываясь в ковёр под ним. Его глаза стекленеют, застыв на потолке, отражая мерцающие кадры: две женщины на утреннем ток-шоу обсуждают уход за кожей.

Наконец дрожь прекращается. Бульканье стихает. На комнату опускается тишина — густая, тяжёлая, нарушаемая лишь рваным дыханием Джеймса.

Он стоит над телом, тяжело вздымая грудью. Он забрызган кровью, его лицо, шея, руки и грудь расписаны багровыми полосами. Костяшки у него содраны. Глаза дикие, зрачки расширены, и они впиваются в меня.

Жар в его взгляде — не просто адреналин. Он звериный, первобытный. Он разжигает что-то глубоко у меня в животе, искру, которая взрывается лесным пожаром.

Я смотрю в ответ на эту сырую, пугающую силу. На