Её монстры. Её корона - Холли Райан

Вот только я больше не охочусь.

Я добыча.

И хуже всего та часть, из-за которой я стискиваю зубы, с большей силой, чем нужно, запихивая «Monster» на полку, в том, что я сама это с собой сделала.

Мои решения. Мои планы. Моя безрассудная, высокомерная вера в то, что я смогу контролировать хаос. Что я достаточно умна, достаточно осторожна, достаточно безжалостна, чтобы победить.

Я думала, что строю свиту, королевство монстров, верных мне, а на самом деле строила погребальный костёр.

И теперь он горит.

Тяжесть каждой ошибки, которую я когда-либо совершала, давит, как рука, сомкнувшаяся вокруг моего горла.

Снаружи злодеи перегруппировываются.

И внутри этой флуоресцентной клетки — я тоже.

Потому что это ещё не конец.

Не может быть концом.

Я не позволю ему быть концом.

Даже если я одна. Даже если моя свита разбита. Даже если каждый план, к которому я прикасаюсь, обращается в пепел.

Винсент уже однажды забрал у меня всё, включая чувство безопасности в собственной коже. Он нарушил меня способами, оставившими шрамы глубже, чем мог бы прорезать любой нож.

И я выжила.

Это я тоже переживу.

И когда я поднимусь из этого пепла…

Когда наконец, наконец проверну нож в его спине, он поймёт, какого именно монстра создал. Что происходит, когда ломаешь кого-то настолько полностью, что он собирает себя заново во что-то острое, голодное и абсолютно лишённое милосердия.

Телефон снова вибрирует от очередного сообщения Джеймса:

Я долго смотрю на слова и впитываю его преданность, а потом печатаю в ответ:

Потому что я не справлюсь с этим в одиночку, и, может, никогда не должна была.

Может, настоящий урок не в том, что мне нужно стать сильнее, а в том, что мне нужно позволить моим монстрам охотиться рядом со мной, вместо того чтобы пытаться командовать ими издалека.

Моя свита не разбита.

Она просто… эволюционирует.

ГЛАВА 12

ДЖЕЙМС

Пятью минутами ранее

Детектив Эдди входит на заправку как человек, который тащит на себе дверь, не желающую ни открываться, ни падать.

Я вижу очертания этого в его плечах. То, как его руки не знают, куда себя деть. Я не слышу его с Серой, да и не нужно. Я прекрасно читаю по губам по картинке с камеры на своём ноутбуке, но сегодня историю рассказывает именно тишина, то, как он стоит слишком уж собранно, то, как она вдруг замирает.

Кто-то облажался. Или кто-то облажал нас.

Он уходит, и колокольчик звякает своей бодрой маленькой ложью. Детектив не оглядывается, но я знаю, что он знает: я здесь.

А потом остаётся только она под мёртвенным светом ламп, её лицо — как часовня после пожара, почерневшие рёбра, сквозь которые видно небо. Она выглядит сломленной, и что-то у меня внутри болезненно сворачивается набок.

Айе, лучше бы это было не из-за меня. Я облажался? Я имею какое-то отношение к выражению её лица, которое вонзает нож мне в сердце?

Достаю телефон и набираю ей сообщение:

Чуть позже она отвечает:

Айе, а я тогда папа римский. Ни одна девушка не бывает просто в порядке.

Теперь телефон у неё в руке, большие пальцы зависли над экраном, челюсть сжата, пока она смотрит на него. До этого она выглядела сломленной; теперь выглядит так, будто её вырезали изнутри.

— отвечаю я.

Я гашу спереди весь свет, оставляю оборудование сзади в фургоне тихо гудеть и задвигаю шторку. Выхожу, прячу подальше все свои острые углы и захожу тихо.

Она поднимает взгляд, когда я появляюсь.

— Молитва, — говорю так мягко, как только могу.

Её рот не складывается в улыбку, но глаза расширяются от облегчения.

Я делаю шаг к ней, но не нависаю. Я держу при себе единственное, что у меня есть и что не сломает её ещё сильнее этой ночью.

Моё слово. Мою преданность.

— Расскажи мне, — говорю я.

Она рассказывает, и всё выливается наружу: про полимерный состав, запись с машиной Эдди, свидетеля и Алого Палача, который вплёл себя в нашу работу, как самодовольный паучок.

Айе, значит, я всё-таки облажался, просто не нарочно. Это был не я, кого видел свидетель, потому что на деле я — один лишь дым, и кожу я не ношу.

Но именно я дал полиции ниточку, да? Хороший полимерный состав с аккуратными краями, которым я работал с рукой Фарли. Откуда мне было знать, что Эдди тоже использует его? А теперь выходит, что Алый Палач просто потянул за эту ниточку, как ублюдок, которому нравится вязать на кишках, чтобы наложить свою историю поверх нашей.

— Проклятье, Молитва, — говорю я, когда она заканчивает.

— Да, — тихо отвечает она.

— Что ты хочешь сделать? — спрашиваю я. — Ты укажи. Я ударю. Я не сдвинусь, пока ты не скажешь. Я всего лишь человек, который ломает вещи по твоему приказу.

Её подбородок чуть приподнимается, и она вглядывается мне в лицо. Единственное, что она там найдёт, — это клинок, отточенный и протянутый ей рукоятью вперёд.

Что-то в её позвоночнике вспоминает и выпрямляется. Королева пустоши надевает свою корону, вместе со всей её потускневшей позолотой.

Она протягивает мне свой телефон, на экране которого открыт местный новостной сайт. Заголовок отдаёт у меня во рту металлом, когда я его читаю, а потом я читаю остальное — медленно, внимательно, будто всё изменится, если я моргну.

«Госпитализирована». «Бытовой инцидент». Улица, которую я знаю слишком хорошо.

Майкл Девлин.

Это имя ложится мне на язык, и мне хочется выдрать его оттуда плоскогубцами. Моя рука сжимает её телефон так сильно, что чехол скрипит. В голове поднимается старый гимн, тот самый, про кровь, грехи и смерть, и монстр внутри меня проводит когтями по моим рёбрам.

— Нам нужно покончить с ним, — говорит она. — Правильно.

— Айе, — говорю я. — Сегодня ночью?

— Завтра, — отвечает она.

Шестерёнки за её глазами входят в зацепление и вращаются. Она строит виселицу из идей и верёвки.

Я вдыхаю. Идеально — то, как облегчение и ярость могут жить в одном и том же выдохе.