Её монстры. Её корона - Холли Райан

Но моя машина… Как кто-то перегнал машину на ту улицу без моего ведома? Я всегда держу ключи при себе, как и пистолет с жетоном. Просто паранойя, взращённая годами полицейской работы. Даже когда я сплю, они лежат на тумбочке на расстоянии вытянутой руки.

Кто-то вскрыл её, перегнал туда, а потом вернул обратно? Если так, значит, за Джеймсом тоже следили и поняли, что он делает. Может, знали про клеевой состав. Может, нет.

— Не знаю, о чём ты думал, когда это делал, Кроу, — голос Винсента возвращает меня в настоящее. — Может, считал, что служишь справедливости. Может, кто-то убедил тебя, что системы недостаточно, — в его глазах на долю секунды мелькает что-то, возможно, настоящее любопытство. — Но ты только что разрушил свою карьеру. И ради чего?

Он не ждёт ответа, потому что он ему не нужен.

— Сдай жетон и пистолет. Ты отстранён до завершения официального расследования. Отдел внутренних расследований назначил твоё собеседование на завтра, ровно в восемь утра. Если всё пойдёт плохо, и, если ты умён, то уволишься до того, как это станет достоянием общественности. Сбережёшь себе унижение суда.

Слова бьют, как удары в корпус, но я не вздрагиваю. Мои руки двигаются механически, отстёгивая жетон от ремня. Его тяжесть — тяжесть, которую я носил восемь лет, — внезапно кажется огромной. Я кладу его на стол с тихим металлическим щелчком. Следом идёт табельное оружие. Я извлекаю магазин, проверяю патронник, кладу пистолет со сдвинутым назад затвором, профессионально и по уставу даже сейчас.

Особенно сейчас.

— Мне жаль, что до этого дошло, — говорит он, и ужасно то, что какая-то его часть действительно это имеет в виду.

Какая-то его часть искренне верит, что выкорчёвывает коррупцию, наводит порядок, поступает правильно.

Именно это делает его таким опасным. Монстров, которые знают, что они монстры, можно предсказать. Монстры, считающие себя героями, — воплощённый хаос.

Я встаю. Ноги держат меня ровно, но внутри я падаю в пустоту.

— Вы совершаете ошибку. Действующий серийный убийца до сих пор на свободе. Плюс, если бы это я ходил к Девлину, а это был не я, было бы довольно тупо парковаться на той же улице, где произошло преступление, зная, что повсюду камеры.

— Закон всё ещё действует, — просто говорит он.

Но это не так. Он знает это лучше всех, потому что сам стоит над законом. Вердикт по делу Серы против него это доказал. Закон гнётся и ломается вокруг таких мужчин, как он.

— Я этого не делал, шериф.

— Тогда докажи.

Я выхожу из его кабинета и из здания как в тумане. Моя машина, моя предательская, невозможная машина, стоит в трёх местах от входа, ровно там, где я припарковал её сегодня утром.

Я стою возле водительской двери, держа в руке брелок, и смотрю на знакомые вмятины и царапины. Наклейка на бампере с надписью «To Protect and Serve»11 отслаивается по краям, буквы выцвели от солнца. Всё выглядит нормально.

Я открываю дверь. Внутри пахнет неправильно — слабо, почти неуловимо, но запах есть, как свежая земля. Не мой запах. Не привычный для этой машины запах кофе и материалов дел.

Руки дрожат, когда я проверяю одометр. Прошлой ночью было примерно 75 668. Я заметил это только потому, что мне пора менять масло. Теперь он показывает 75 692.

Двадцать четыре километра, которые я не проезжал.

Двенадцать километров от дома Серы до района Майкла Девлина. И двенадцать обратно.

Ледяной ужас ползёт вверх по позвоночнику. Кто-то взял мою машину. Не чтобы угнать, а чтобы использовать. Чтобы создать историю, где я злодей, продажный коп, тот, кто подбросил доказательства и развалил дело.

Почему я не заметил этого утром? Наверное, потому что прошлой ночью кошмар выбил меня из колеи так же сильно, как и пробуждение с осознанием, что не всё в нём было кошмаром.

Я добрался до машины в тумане, доехал до участка на автопилоте, мыслями всё ещё наполовину застряв в том доме с его кровавыми, невозможными следами.

Я не проверил одометр. Не заметил слабый запах. Не подумал поискать следы проникновения, потому что был слишком занят попытками осознать то, что видел.

Надев резиновые перчатки из кармана куртки, я опускаюсь на водительское сиденье и пытаюсь думать. Но всё, что я слышу, — собственный пульс, бьющий молотом, и всё, что чувствую, — этот слабый остаточный запах земли. Мне нужно обработать машину на отпечатки и поискать волокна или волосы. Мне нужно рассказать Сере.

Взлом был не просто попыткой подставить Майкла Девлина за отсечение руки Фарли. Он стал чем-то бо̀льшим. Он стал топливом для моего систематического устранения. Полимерный состав был всего лишь случайным крючком. Соседка, видевшая мужчину моей наружности, была леской, а моя машина — окончательным грузилом.

Кто-то украл её, пригнал к месту преступления, убедился, что она попала на камеру, и вернул до того, как я вообще понял, что она исчезала.

Это само определение терпения, философии, которая быстро всё разберёт на части.

Фрагменты складываются с тошнотворной ясностью, каждый встаёт на место, как пуля, досылаемая в патронник.

Алый Палач.

Он был в моей машине, как был в машине Серы.

Вот что делает Алый Палач. Что он делал всегда. Он не просто убивает — он разоблачает. Срывает маски. Заставляет людей столкнуться с тем, кто они на самом деле.

И теперь он обратил эту философию на меня.

Он не пытается меня убить. Он пытается меня убрать. Разобрать структуры, на которые я опираюсь, — мой жетон, мой авторитет, мою законную власть, — чтобы оставить меня уязвимым и открытым.

Так же, как он поступает со своими жертвами, прежде чем прикончить их.

Но цель не я. Не по-настоящему.

Сера.

Я просто стою на пути. Детектив, который подобрался слишком близко, увидел слишком много и, возможно, действительно способен её защитить.

Так он меня нейтрализовал.

И теперь она открыта как никогда.

Без жетона. Без пистолета. Без законных полномочий расследовать или вмешиваться.

Я снят с доски.

А Алый Палач всё ещё где-то там, с каждым вдохом сжимая круг всё ближе.

Я стискиваю руль, дыхание вырывается короткими судорожными вдохами.

Завожу двигатель. Машина оживает с рокотом, той знакомой вибрацией, которую я чувствовал тысячу раз. Только теперь она запятнана, осквернена. Кто-то другой сидел здесь, трогал эти элементы управления, дышал этим воздухом.

Это нарушение ощущается нутром, интимно. Хуже, чем если бы он ворвался в мою квартиру. Машина — личное пространство так, как люди об этом не думают: твой запах впитывается в обивку,