Её монстры. Её корона - Холли Райан

Я иду по проходу медленно и без труда нахожу шкафчик. Засов на месте, старомодный, благослови его господь. Наклоняюсь ближе, и от небольшого поворота с нужной силой он вздрагивает и открывается.

Внутри пакеты и коробки, и я достаю то, что принёс с собой. Маленькую бутылочку забвения, тепловой пакет, который превращает стекло в мутную бессмыслицу. Ничего такого, что кричало бы о вмешательстве. Всё только шепчет: «Кто-то из дневной смены всё тут похерил».

Образец полимерного состава, который я использовал на руке Фарли, лежит в отдельном маленьком контейнере, весь аккуратно подписанный. Маленькая бутылочка забвения, которую я принёс, дышит рядом со швом контейнера, не касаясь, просто намёком. То же самое я делаю с рукой Фарли в пакете для вещдоков. Потом оставляю тепловой пакет на полке. Десять минут — и шкафчик вспотеет, как грешник в церкви. Перед уходом я заберу тепловой пакет с собой.

Я не меняю ничего… и меняю всё.

Достаточно, чтобы у лабораторных парней разболелась голова размером с книгу Левит13 и чтобы они остались спорить, кто тут, блядь, накосячил, а кто нет.

Цепь, не разрывая цепь. Никто не видит руки на верёвке, видит только, как верёвка расползается.

Монстр во мне хочет трофей — если не руку Фарли, то хотя бы один его палец, чтобы сунуть в карман и перекатывать, как чётку. Но пока я даю своему монстру только хотеть. Я дал клятву своей Молитве. Ты укажи, я ударю. Я делаю это по-еёшнему14, чтобы не втянуть в беду кого-то ещё, кто ей дорог.

Через десять минут я тянусь за тепловым пакетом, и, когда поднимаю его, он задевает край шкафчика. Проклятье. Для здравомыслящего человека это ничто, но для лабораторного парня с лупой, временем и собственной жопой на кону — целая проповедь.

Быстрый взгляд — и вот она, тончайшая волосинка волокна от теплового пакета, прилипшая к внутреннему краю. Я снимаю её с выдохом и ругательством и убираю в карман, чтобы она ушла вместе со мной.

А потом я слышу шаги, тяжёлые ботинки на лестнице, спускающиеся вниз.

Ох, ублюдок ты этакий.

Я проскальзываю боком в слепую щель между клетями, плечом касаясь сетки. Она дребезжит, шёпотом, и я замираю.

Дверь лестничной клетки открывается, и голос Ритчи отскакивает от стен, слишком громкий для этого помещения.

— Да-да… хранилище вещдоков. Я в подвале. Чего тебе?

Щелчок. Рация, не телефон.

— Чувак, вам всем вечно что-то надо, когда я пытаюсь посмотреть игру. Нельзя было позвонить в архив? Нет? Ладно. Ладно…

Его ботинки сворачивают в мой проход.

Я сползаю ниже, втискиваясь в тень передвижной лестницы.

Теперь он ещё и напевает себе под нос.

— Защита Chiefs уж точно должна выбить хоть один грёбаный сэк15. Один. Карр не может… Эй, кто это оставил открытым?

Он остановился у шкафчика через два от моего — 4H-10, — у которого защёлка не до конца вошла в паз. Кто-то из дневной смены крепко, крепко облажался, благослови его господь.

Ритчи цокает языком.

— Ты хочешь, чтобы мне за это влетело? Потому что именно так это и бывает, — говорит он в никуда и захлопывает шкафчик.

Потом делает ещё три шага и оказывается у моего ряда, подняв фонарь. Луч скользит по полкам и замирает на шкафчике, который я оставил открытым, — теперь он весь покрыт испариной.

— Фу, — он трёт его рукавом и принюхивается. — Пахнет как… дождь.

Айе, потому что тепловой пакет сделал своё дело и потом вёл себя тихо, как хорошая девочка.

Прямо надо мной одна жирная капля воды отрывается от вентиляционного короба и с невежливым плюхом падает на бетон. Луч Ритчи дёргается влево — как раз туда, где я.

Я втягиваюсь, поджимаю член и яйца и изо всех сил пытаюсь стать как можно у̀же, как можно незаметнее, слиться со стеной.

Молитва сказала — никакого убийства. Чтобы это выдержать, мне, пожалуй, понадобится чудо.

Я нащупываю в кармане маленькую шестигранную гайку, которую взял из фургона, и низким, коротким броском посылаю её в сторону. Она подпрыгивает и с цокотом укатывается двумя проходами дальше.

— Эй! — вздрагивает Ритчи.

Он разворачивает фонарь на звук, задержав дыхание, будто это поможет ему лучше видеть. Делает туда два больших, важных шага, потом останавливается и смеётся над самим собой.

— Чувак, ночью это место жуткое до усрачки.

Рация трещит.

Он подпрыгивает, ругается, потом отвечает:

— Да, уже беру. Расслабься. И эй, если увидишь там наверху Майка…? Скажи ему, пусть уже посадит защиту Chiefs на скамейку. Сегодня они отстой.

Когда он поворачивается ко мне спиной, я уже на ногах и ухожу в другую сторону — смазанное пятно, которому подвалов на сегодня хватило с головой.

Снаружи ночь заглатывает меня целиком.

Оказавшись снова в фургоне, я с минуту просто сижу, прижав ладони к рулю, и позволяю адреналину спускаться по моим костям, перекладина за перекладиной.

Есть особая сладость в том, чтобы сделать дело как надо, и насилие с ней не сравнится. Удержать человека от петли — это другой вид убийства.

«Gas N’ Go» стоит тихим и тёмным, и моя Молитва уже ушла домой, где ждёт и рассвет, и меня.

Когда она проснётся, мы придём за Фарли и за лицом Майкла Девлина.

ГЛАВА 14

СЕРА

«Как же мы рады, что вы пришли!»

Так объявляет коврик у двери Фарли, когда мы с Джеймсом ранним утром следующего дня поднимаемся на крыльцо.

Что-то подсказывает мне, что этот позитивный настрой вот-вот изменится.

Мы в полу-уединённом районе к северу от города, и этот дом — единственный полностью достроенный на тупиковой улице.

Джеймс пробует дверную ручку, и, когда та не поддаётся, его руки превращаются в размытое пятно, быстро прощупывая и обычный замок, и засов. Через пять секунд, если не меньше, дверь приоткрывается.

Я поворачиваю голову, чтобы пронзить его недоверчивым взглядом, но он только пожимает плечами и одаривает меня той самой улыбкой, от которой замирает сердце.

Мы входим внутрь.

В доме пахнет подгоревшим тостом, и сквозь безумный хохот Губки Боба из гостиной до нас доносятся голоса, кажется, из кухни:

— Мне теперь всё в этом доме приходится делать одной грёбаной рукой! Думаешь, это легко? Думаешь, я сам этого хотел?

Я замираю. Джеймс замирает рядом со мной, достаточно близко, чтобы я чувствовала его тепло, его сдержанную неподвижность.

Это, очевидно, ноет Фарли, хотя причин ныть