Безупречная - Анастасия Аристова

пропустило удар, потом забилось чаще, гулко отдаваясь в висках. Да, мы бежали. В меня стреляли, и я потеряла сознание. Он принёс… вытащил? Не бросил?

Мысль оборвалась — в дверь неожиданно поскреблись.

Сибил подошла к двери, распахнула её настежь. В комнату ворвался холодный утренний воздух, а следом — огромный снежный барс. Белая шерсть искрилась, на ней таяли снежинки. В пасти он держал глухаря и зайца — тушки безжизненно болтались. На носу барса не растаял снег, а глаза — янтарные, пронзительные — устремились прямо на меня.

Я замерла. Дыхание перехватило.

Точно сон. Я сплю. Или вообще мертва.

Глава 34. Ты веришь в чудо?

Эвелин

Барс замер на пороге, глядя на меня. В его взгляде не было угрозы. Только… настороженность? Или беспокойство? Я не могла разобрать.

— Ну что же, — произнесла Сибил, укоризненно качая головой. — Ян, ты же её пугаешь. Положи дичь и вон из дома. Возвращайся в подобающем виде.

Ян?

Я вновь посмотрела на барса, пытаясь соединить несоединимое. Оборотни — они же волки. Так говорил отец. Так писали в отчетах. Они не могут быть… такими. Хотя, к чему я это всё? Ведь я просто брежу.

Барс, не сводя с меня пристального взгляда, аккуратно положил тушки на пол. Потом развернулся, толкнул дверь мордой и вышел.

— Давай-ка, я помогу, — Сибил подошла и приподняла меня подложила под голову и спину подушку. Левое предплечье опалило болью. Я сжала зубы, чтобы не застонать

Дверь снова тихо скрипнула, в дом вошел Ян. Уже человек. Волосы спутаны, под глазами синие круги.

— Ты вовремя вернулся, — Сибил кивнула на печь. — Каша готова. Надо покормить ее.

Ян подошёл ко мне. Опустился на корточки, оказавшись на уровне глаз.

— Как ты? — спросил он, и в его взгляде я прочла то, чего никак не ожидала: озабоченность, беспокойство.

Что я могла ему ответить? Что у меня жар, я это чувствую. Что я не могу поднять ни руки, ни ноги, потому что пули повредили мышцы. Или солгать, сказать, что всё нормально? Но это же сон, могу вообще ничего не отвечать. Я промолчала.

Ян выждал несколько секунд, потом протянул руку и коснулся моего лба. Ладонь у него была холодной. Я вздрогнула от неожиданности, от его близости. Он смотрел на меня сосредоточенно, не отводя взгляда, и я не могла отвести свой.

— Жар по-прежнему есть, — произнёс он, но эти слова были адресованы Сибил.

— А куда ему деться-то? — старушка подошла к нам, держа в руках глиняную миску с дымящейся кашей и кружку. — Корми.

Ян принял еду, поставил на пол.

— А этого всего можно было избежать, — произнесла Сибил, усаживаясь за стол и помешивая ложкой кашу в своей тарелке. — Можно было, если бы ты слушал своего зверя.

“Какой странный разговор,” — подумала я.

Ян поджал губы. Ничего не ответил. Поднес кружку к моим губам:

— Пей аккуратно.

Вкус отвара оказался горьковатым, терпким. Но сносным. Я сделала два больших глотка, чувствуя, как тепло растекается по пищеводу, опускается в желудок.

— Эвелин, — произнёс он мягко. — Сибил права. Всё могло быть по-другому. Я допустил ошибку. — В его глазах плескалась боль — настоящая, глубокая. — Прости меня, если сможешь, — сказал он тихо. — Я не должен был обвинять тебя в том, чего ты не совершала.

— Ты не виноват, — выдавила я из себя. Голос прозвучал хрипло, чуждо.

Ян покачал головой, и в этом жесте было столько горечи, что мне стало не по себе. Он взял миску с кашей, зачерпнул ложку, подул и поднес к моим губам.

— Ешь. Потом поговорим.

Я послушно открыла рот. Каша оказалась пресной, но сытной.

Странный сон. Такой реалистичный по ощущениям, но абсолютно неправдоподобный. Ян — никогда бы не стал ухаживать за мной, а он находился рядом и, проявляя сосредоточенность, кормил меня с ложки. Когда тарелка оказалась пуста, он отодвинул её в сторону и вновь взялся за чашку с отваром.

— Допей.

Я сделала ещё несколько глотков и обессиленно откинулась на стену. В голове шумело, перед глазами плыли разноцветные круги. Я прикрыла глаза.

— Скажи, Эвелин, — голос Яна был тихим. — У тебя в позвоночнике есть датчик? Мне надо знать, чего ожидать.

Я посмотрела на него.

— Нет, — ответила я. — Метку я давно достала.

— Как?

— Через Каира. Он нашёл тех, кто смог извлечь его без последствий. — Я сделала паузу, собираясь с силами, но глаз так и не открыла. — После этого я носила метку при себе, когда нужно было. Подменяла биометрические данные в системе. Перед побегом я оставила её в лаборатории тюрьмы.

— И никто не заметил?

— Отец проверял данные. А с ними всё было безупречно. — от этого слова по моим губам скользнула горькая усмешка. — Да, безупречно.

Я открыла глаза, посмотрела на него.

— А во сколько тебе его установили?

— В девять лет, — ответила я ровно.

— Он мог навредить тебе, сделать тебя инвалидом.

— Для отца это не имело значения, — ответила я просто. Во сне я могла говорить прямо. — Он всегда говорил: незаменимых нет. А безупречных — единицы. С меткой я должна была стать еще более идеальной.

Я снова прикрыла глаза. Тело горело, сознание путалось.

***

Ян

Я смотрел на Эвелин.

В голове всплыл образ весёлой девчушки с косичками, которая спасала рыжего кота с дерева.

Где она сейчас?

Передо мной сидела женщина, которая носила маски так долго, что те приросли к лицу. Которая научилась улыбаться, когда хотелось кричать, и молчать, когда хотелось плакать. Которая спасалась от тирании отца единственным доступным способом — став той, кого он хотел видеть.

Почему я так долго не понимал этого?

Почему не желал смотреть данные по ней — те самые, что мы собирали по всем сотрудникам “Спарты”? Я мог бы понять, какую боль она испытывает. Мог бы прочитать между строк отчетов о её “фанатичной жестокости” настоящую правду.

Но не хотел.

Боялся. Не боли — боялся, что правда окажется сложнее, чем простая история о предательстве. Что мне придётся признать: я ненавидел невиновного человека. Я носил в себе обиду все эти годы, а оказалось, что винить надо себя.

И, прячась от этой