Там, где мы настоящие - Инма Рубиалес

Коннором, пытающимся не допустить попадания краски в глаза. Я не могла перестать смеяться весь вечер. Ни когда он объяснял свою концепцию «изменения внешности», ни когда я помогала ему воплощать ее в жизнь, ни даже когда увидела результат. Ни тем более когда он вышел из ванной и продемонстрировал этот результат всей своей семье.

Если Ханна и Джон не выгнали меня тогда из дома пинками, уверена – теперь уже никогда не выгонят.

Однако несмотря на то, что первой реакцией были удивленные возгласы и испуганные лица, Коннор быстро все обернул в шутку. Есть у него такая суперспособность. Он ни на секунду не смутился. Не воспринял случившееся как кошмар. Просто смеялся и весь день шутил, счастливый, словно одного вычеркнутого пункта из списка достаточно, чтобы все произошедшее того стоило. Словно главное – это жить и совершать безумства без страха, и все тут.

– Ты ко всему относишься несерьезно? – спросила я его тем вечером, пока мы мыли посуду после ужина, подальше от ушей домашних.

– Наоборот. Я очень серьезно отношусь к жизни. Поэтому и смеюсь все время. Если повезет, в день моей смерти люди вспомнят этот момент и тоже посмеются, – ответил он. – Кроме того, теперь ты стала еще красивее.

Потому что это Коннор.

Он такой… непохожий на всех, кого я знала раньше.

Я почти неосознанно заправляю прядь волос за ухо. Поскольку мы договорились выполнять пункты списка вместе, было справедливо – как бы Коннор ни настаивал, что это необязательно, – чтобы я тоже как-то изменила внешность. Я не покрасилась в розовый, но существенно укоротила волосы. Теперь они едва достают мне до плеч, и это каким-то образом меняет меня – я больше не та Мэйв, что была раньше, и немного ближе к той, которой хочу быть сейчас. Мне нравится.

– Джон, – говорю я через какое-то время; есть тема, не дающая мне покоя последние две недели, – можно задать тебе вопрос? Насчет Райли.

Он вздыхает, читая сомнения на моем лице.

– Полагаю, Коннор рассказал тебе о нем.

– Немного. – Хотя он и упоминал его пару раз, он никогда не давал мне возможности расспросить подробнее. Похоже, ему нелегко открываться людям.

– Райли был хорошим другом мальчиков. Они с Коннором и Лукой были неразлучны. Знали друг друга со школы и всюду ходили вместе. Как ты можешь себе представить, они были той еще угрозой для общественного спокойствия. Вечно придумывали какие-нибудь безумства. – Он пытается пошутить, но выходит не очень. В его голосе звучат оттенки грусти. – Он умер в октябре прошлого года. Для ребят это стало страшным ударом.

– Внезапно? – спрашиваю я, и он кивает. – Как моя мама.

Джон молчит.

Я отворачиваюсь. В горле стоит ком. Если они ходили вместе в школу, значит, были ровесниками. Получается, Райли было всего двадцать или двадцать один, когда он умер. Это же вообще ничего. Даже не половина от половины жизни. Страшно думать о том, как быстро все может измениться. В один день тебе кажется, что впереди еще десятки лет, а на следующий все резко обрывается, и приходится уходить, не успев попрощаться. Ты оставляешь позади мечты. Цели. Извинения. Признания. Людей.

Интересно, успел ли Райли сделать все, что хотел. Наверное, нет. Он был слишком молод. Я часто думаю то же самое о маме: остались ли у нее несбывшиеся мечты, была ли она счастлива, довольна прожитой жизнью. А иногда я даже пытаюсь представить себя на ее месте. Интересно, что бы я почувствовала, узнав, что умру через две минуты. Гордилась бы прожитой жизнью или думала, что полностью растратила ее впустую?

Мучают ли те же мысли Коннора?

Кажется ли ему, что он теряет время?

И именно поэтому список так важен для него?

– Сейчас им гораздо лучше, – продолжает Джон после паузы. – Коннору и Луке, я имею в виду. Потерять кого-то настолько близкого вот так… – Он качает головой. – Мы с их матерью старались помочь, как могли. Коннор начал ходить к психотерапевту. Это пошло ему на пользу. Предлагали и Луке попробовать, но он отказался. Они очень разные. Луку все это задело сильнее.

– В каком смысле?

– Не знаю. Коннор всегда был более… жизнерадостным. Более счастливым. Он находит способ улыбаться, несмотря ни на что. Ему не так больно.

Во рту появляется горький привкус.

Потому что я не верю, что это правда.

– Я не знала, что он ходит к психотерапевту.

– Уже какое-то время. Не говори ему, что я тебе рассказал. Не то чтобы это какой-то секрет, вовсе нет, но, наверное, не мне стоило тебе об этом говорить… В любом случае они очень изменились. Оба. Прошло семь месяцев. Конечно, им стало лучше. – Он решительно кивает. Кажется, будто он отчаянно пытается убедить самого себя. Потом делает паузу, после чего сжимает губы. – Ты много времени проводишь с ними. Скажи честно, как они тебе?

Наверное, это худший вопрос, который он мог задать в данных обстоятельствах. Резкий. Неудобный. В нем столько надежды, ведь он жаждет услышать, что с его детьми все в порядке. Что Лука не уходит по ночам напиваться до беспамятства. Что улыбки Коннора искренние. Что они любят друг друга и прекрасно ладят. Что их отношения не разрушены.

Я не в силах солгать Джону.

Но и правду сказать не могу.

– Коннору полезно проводить время с Маркусом и остальными друзьями. – Это лишь полуправда, но хотя бы не ложь. Молюсь, чтобы он не стал расспрашивать дальше, особенно про Луку.

– И то, что ты здесь, тоже хорошо. – Он дарит мне улыбку, которая кажется немного натянутой. – Ты же знаешь, если передумаешь и захочешь остаться навсегда, в моем доме для тебя всегда найдется комната.

Неловко смеюсь. Если бы я только могла.

– Боюсь, отец меня убьет.

– Ты говорила с ним?

– Он написал мне где-то неделю назад.

И не по своей инициативе, конечно. Стоило догадаться, что Майк рано или поздно свяжется с ним. Он же не умеет принимать отказы. Если он думал, что, сдав меня папе, заставит меня вернуться к нему, то сильно ошибался.

Хорошие у нас отношения или нет, но за последние годы я научилась справляться с отцом. Я весь день думала, что ему ответить. В итоге ограничилась тремя короткими сообщениями, которые, надеялась, прояснят ситуацию. «Да, пап, мы с Майком расстались». «Я погощу какое-то время у подруги». «Пожалуйста, скажи ему оставить меня в покое».

Я никогда не умела хорошо врать, но он больше не писал, так что, видимо, мои объяснения его удовлетворили.

«Или ему просто все равно».

Я