Имя назовет Мальвина - Татьяна Миненкова

обтянутых черной униформой, вызывают ассоциации с циркулем. Барышников. Это же было до глупости очевидно. Я должна была догадаться еще тогда, когда он принес лживые показания свидетеля. Что же, хоть что-то стало понятнее в последний момент. Можно было бы патетично воскликнуть «и ты, Влад?[1]», но для этого слишком поздно.

За мгновение до того, как он нажимает на спусковой крючок пистолета, совсем рядом снова весело насвистывает ночная птичка: тью-тью-тью, как напоминание о том, что через секунду мир продолжит существовать, но уже без нас с Семеновым. А потом всё смешивается: удар; короткий полет; свист первой пули; крики и мат.

Лежа на спине, я даже ловлю ощущение дежавю. Не так давно я уже падала в могилу и лежала точно так же. Из прошлой Семенов вытащил меня, а в эту толкнул. К счастью, эта — не настолько глубокая и мягкая форменная куртка сделала падение почти безболезненным. Да и в прошлый раз надо мной шумели осенние деревья, а сейчас сыпет снегом беззвездное ночное небо. Недолго, правда.

Спустя секунду на меня, едва успев выставить вперед руки, обрушивается Семенов, оказавшийся страшно тяжелым. Он осторожно переносит вес на локти, устраиваясь поудобнее. Ощущая кожей его теплое дыхание, я улыбаюсь: мы живы. Оба. По крайней мере, пока. Теперь не видно ни неба, ни снежинок, зато виден блеск Костиных глаз в полумраке.

Наверху всё ещё кричат и стреляют. Там творится полноценный апокалипсис, причины и смысл которого пока не совсем ясны. Костя своей широкой спиной полностью отгораживает меня от него. Я быстро привыкаю к тяжести его тела, она даже кажется приятной — как вес теплого, пахнущего осенью, одеяла. И пока губы Семенова снова в нескольких сантиметрах от моих, на всё остальное становится плевать.

— А сейчас? — горячо выдыхает он. Не дожидаясь, пока Костя снова вспомнит о страхах и принципах, я закрываю глаза, и сама за плечи притягиваю его к себе.

Через мгновение крики и грохот перестрелки заглушает шумное дыхание и биение сердца. Мы ждали этого поцелуя целую вечность. Не имеет значения ни время, ни место, ни то, что минуту назад мы оба могли погибнуть. А возможно всё-таки погибнем еще через минуту. Костя слишком нужен сейчас, чтобы меня волновали такие мелочи, а я слишком нужна ему. Мы тонем в этом поцелуе, как в море, захлебываемся им и какое-то время кажется, что пройдет вечность, прежде чем я снова смогу мыслить трезво, и сумею от него оторваться.

Еще никого и никогда мне не хотелось целовать так жадно, неистово и отчаянно. Впиваться зубами в губы. Проникать языком в полураскрытый рот. Судорожно стискивать его плечи, словно если я отпущу, Костя способен раствориться в воздухе. Меня пугает сила этих незнакомых эмоций, но не настолько, чтобы заставить отказаться от него. И все же, ощутив, что ткань рубашки под пальцами влажная и горячая, моментально трезвею:

— Семенов, ты ранен?

Не отрываясь от поцелуя, он отвечает что-то явно-отрицательное, но совершенно нечленораздельное.

— У тебя кровь! — дрожащим голосом настаиваю я.

— Царапина, — нехотя отмахивается он и снова тянется к моим губам.

Все супергерои так отвечают. Так положено и даже, наверное, в каком-нибудь супергеройском кодексе написано, что к категории «царапина» относятся случаи, когда оторвало ногу, руку, голову (нужное подчеркнуть). Поэтому спокойнее не становится.

Он всё же ранен. Но если бы ранение было серьезным, Семенов не целовал бы меня так горячо и сладко, поэтому я быстро сдаюсь. Еще немного. Хотя бы минутку, а потом…

Мы не сразу замечаем, как стихает шум перестрелки. А отвлекаемся друг от друга лишь после четырехкратного тактичного покашливания и ироничного вопроса:

— Мы все тут вам не мешаем?

Осипов. Значит, это всё-таки устроил он.

[1] Отсылка к фразе «И ты, Брут?» — крылатому выражению, означающему горькое удивление предательством. Считается последними словами Юлия Цезаря при виде убийцы Марка Брута, но популярность благодаря трагедии У. Шекспира «Юлий Цезарь» (1599)

Глава 26

Эмоциональный предел

Seven Nation Army — Power-Haus, Duomo

Семенов поднимается первым и несмотря на разорванную ткань рубашки и темное пятно, расплывшееся на левом плече, помогает выбраться мне. Он и правда ранен, но, кажется, не смертельно. Удостоверившись в этом, я тут же накидываюсь на Осипова.

— Это всё время был ты⁈

Как он мог столько времени притворяться? Вместо того, чтобы завидовать его актерскому таланту, воскрешаю в памяти навыки угроз, потому что готова прямо сейчас ими воспользоваться.

— Что? — Данил удивленно округляет глаза и на всякий случай пятится назад.

— Я ведь только тебе рассказала!

Семенова в расчет не беру. Времена, когда я автоматически подозревала его во всех смертных грехах, остались в прошлом. Наши отношения за последние несколько недель сильно эволюционировали, а прошедший час изменил их до неузнаваемости. Их пока сложно охарактеризовать одним словом, но теперь я считаю, что Костя априори на моей стороне. Он осторожно касается моего плеча, и огонь ярости, готовый разгореться, затихает с шипением и дымом:

— Тш-ш-ш-ш, Мальвина. Давай сначала во всем разберемся.

Он спокоен. Мышцы еще помнят напряжение, от которого натягивались и звенели, но сейчас ощущение опасности отступило — Семенов понял это первым. Я замираю. Прижимаюсь спиной к его груди и тоже немного успокаиваюсь. Адреналин перестает стучать в висках, замедляется сердцебиение.

Сознание, успевшее на какое-то время сузиться до узкой ямы в земле, меня и Семенова, жадно впитывает новые детали — черно-белые. Снег закончился и на его рыхлом белом покрывале теперь лежат черные силуэты. Черные деревья. Черные пистолеты. Кровь в лунном свете тоже кажется черной. Вокруг деловито снуют люди, в большинстве своем незнакомые, но среди них я замечаю Мищенко и Родионова. Начинаю сомневаться в обвинениях, которые уже сформулировала для Осипова.

Поняв, что драка и угрозы отменяются, Данил снова подходит ближе — не хочет, чтобы наш разговор слышали посторонние:

— Твой телефон прослушивали. Впрочем, как и мой. Я тоже вел расследование параллельно с тобой и Гевельсом.

— И к чему пришел? — интересуется Семенов.

— Расскажу, только не здесь, — обещает Даня, окидывая взглядом царящую вокруг суматоху. — Краевой отдел собственной безопасности уже создал межведомственную группу. Расследованием будут заниматься они. Так что мы можем ехать.

Пока Данил разговаривает с Костей, рассеянно оглядываюсь. Ни тела на снегу, ни кровь, ни слова Осипова не производят того впечатления, которое должны. Во мне нет ни жалости, ни эмпатии — лишь усталость и апатия,