Имя назовет Мальвина - Татьяна Миненкова

Мне удается погрузиться в полудрему, когда такси останавливается на большой ярко-освещенной парковке, но выбравшись из теплого салона на ночной мороз быстро прихожу в себя. Ни Семенов, ни Даня не торопят, когда я почти минуту стою, уставившись на светящуюся вывеску над крыльцом Меркурия. Слишком долго я предпочитала обходить это место стороной.

У стойки ресепшн тоже на какое-то время застываю. Боюсь, что администратор станет смотреть на меня, как на приведение, но она, кажется новенькая, или не была знакома с Ариной. Пока девушка изображает вежливый интерес, я изображаю невозмутимость:

— Доброй ночи. Я Алина Малинина. Для меня должен быть забронирован номер.

Интересно, правду ли сказал Олег. Но даже если номер не забронирован, для меня в любом случае найдется свободный. Девушка только что едва сдерживала сонные зевки, но услышав и фамилию, оживляется:

— Для вас забронирован президентский люкс. Я сейчас провожу.

Значит, Фомин не солгал. Он и правда надеялся, что я перееду сюда из квартиры. Это был очень трогательный жест. Хотя, теперь ему наверняка доложат о том, что я приезжала не одна, а привела с собой мужчину. Двух. Но на фоне остального произошедшего, меня перестает волновать, что Олег обо мне подумает.

Мы молча поднимаемся на верхний этаж, входим в номер прямо напротив лифта. Щуримся от яркого света после полутьмы коридора.

— Могу я еще что-то предложить? — Улыбается администратор.

Мужчины отказываются, а я обвожу взглядом просторное помещение гостиной с диваном, журнальным столом, баром, огромным телевизором на одной стене и витражным окном на другой. В спальню, ванную и кабинет ведут одинаковые двери. Стиль очень минималистичный, но уютный, в серых и бледно-голубых тонах — я узнаю в нем Ри. Прошу у администратора, пока она не ушла:

— Можете заказать что-нибудь перекусить?

— В ресторане отеля новогодние корпоративы и кухня еще работает, а в номере есть меню. Желаете выбрать сейчас?

— Выберите на свое усмотрение, — просит Семенов, желая поскорей от нее отделаться.

Он не единственный, кого терзает любопытство, но мое несколько притупилось. Кажется, что бы я ни узнала — вряд ли сумею удивиться по-настоящему. Эмоциональный предел переполнен доверху.

Сложно определить, чем является еда после полуночи — поздним ужином или ранним завтраком. Не дожидаясь официанта из ресторана, Семенов снимает куртку и собирается усесться на диване в гостиной, но я останавливаю. Звоню администратору, надеясь, что она успела вернуться за стойку и прошу принести аптечку. Подхожу к Косте, пытаясь повторно оценить серьезность раны, но кровь полностью пропитала ткань, вспоротую пулей вместе с кожей. Хмурясь, бормочу:

— Снимай рубашку.

— Вот так сразу? Без прелюдий? — смеется он и Осипов разделяет веселье.

Сама тянусь к пуговицам и беззлобно бросаю:

— Дураки.

Костя не сопротивляется, но и помогать не спешит. А когда я принимаюсь расстегивать его рубашку, смех прекращается. О нас и без того достаточно сплетничают в отделе. Тороплю с интересом наблюдающего за нами Осипова:

— Дань, ты со своим рассказом решил ждать до утра?

— Не решил, — он задумчиво жуёт губу. — Но рассказывать-то особо нечего, кроме того, что почти одновременно с твоим звонком мне, Гевельсу тоже кто-то позвонил. Он ушел разговаривать в кабинет, и конец беседы случайно услышал Тетерин. Макс сказал «нельзя позволить ей понять кто они» и «лучше устраните обоих».

— Гевельс? — переспрашиваю я, но удивление быстро сменяется пониманием.

Это и есть недостающая ниточка. Когда она вплетена в узор из остальных доказательств, он становится четким и правильным. Макс настаивал на виновности МИГ с самого начала, даже не имея доказательств. Макс всегда был заодно с Барышниковым. Макс единственный верил показаниям засекреченного свидетеля о причастности Куприна. Теперь я начинаю сомневаться, что этот свидетель вообще существовал, а от новой догадки по позвоночнику пробегает неприятный холодок. Макс знал о том, что я вышла на след Кузина. Бли-и-и-ин. Эмоциональный предел переполнен, но место для негодования в нем находится.

— Гевельс, — эхом повторяет Семенов, впервые правильно выговорив его фамилию.

И судя по мрачной, не затронувшей глаз усмешке, Костя тоже совсем не удивлен.

Глава 27

Лавандовая соль

Love and War — Fleurie

Окровавленную белую майку под рубашкой тоже приходится снять. В аптечке нашлись перекись, бинты и мазь. И пока я обрабатываю рану, стараясь не думать об упругой коже и выпуклых мышцах под моими пальцами, Костя умудряется невозмутимо есть.

Семенов всё ещё носит мой кулон. Не снял, даже после того, как я высказала ему свой план никогда больше не видеть его улыбающуюся физиономию. Забыл? Или он что-то для него значит? Даня, успевший поужинать на корпоративе отдела, пьет уже вторую чашку американо:

— Может Крылов об этом доложит? — предлагает он, когда мы приходим к выводу, что организаторскую роль Гевельса нужно придать огласке на селекторном совещании.

Это будет оригинальным способом вывести его на чистую воду. Макс и без того должен занервничать после того, как нас с Семеновым не убили, а исполнители так и не вышли на связь.

— Не нужно втягивать Крылова, — вступается Костя за руководителя комитета. — У него и так контракт кончается и продление под вопросом.

Никто из нас не произносит вслух, но то, что дальнейшая работа для рассекретившего Гевельса человека будет под вопросом, ясно без слов. Разумеется, об открытом увольнении никто не говорит, но система любит лишь тех, кто беспрекословно подчиняется ее воле, а тех, кто создает проблемы — перемалывает и выбрасывает за ненадобностью. Было бы желание, а предлог для недовольства начальства всегда найдется. Данил неуверенно предлагает:

— Могу я.

Это вряд ли. Осипов лучший следователь отдела — теперь уж точно. К тому же Даня недавно женился, а его сыну меньше года. Что будет, если основной кормилец семьи потеряет источник дохода?

— Не нужно. — Приложив к Костиной ране пропитанный мазью тампон, я принимаюсь ее перебинтовывать. Резкий травяной запах перебивает аромат осени, но мое обоняние научилось вычленять его отовсюду. Предлагаю: — Его имя назову я. Все знают, что я немного ненормальная. И вообще я дочь Малинина. Мне никто ничего не скажет. Что смотришь?

Чтобы смерить меня многозначительно-скептическим взглядом, Семенов даже есть перестает:

— Ты забыла добавить «последняя», — без улыбки объясняет он свое поведение. — Лучше я. К тому же, наше совещание раньше.

Может и так, но на завтрашнем селекторе полицейских все разговоры будут о Калмыкове, которого безопасники скорее