Имя назовет Мальвина - Татьяна Миненкова

— Брось. Я всё равно подумываю об увольнении, а для тебя твой отдел слишком много значит.

Семенов мрачнеет, но молчит, не споря с очевидным. Даня ставит на журнальный столик пустую чашку и качает головой:

— Офигеть ты бесстрашная, конечно.

— Безрассудная, — хмуро поправляет Костя, но не переубеждает, и моё решение остается последним из высказанных.

Это лучший из вариантов. Я ведь уже сталкивалась с ситуацией, когда всё управление обсуждало меня и шепталось за спиной. Уже была «той самой, которая говорит сама с собой» и «которой место в психушке». Это интересный опыт, прививший мне определенную степень социопатии. Зато теперь мне не привыкать, и я не боюсь.

Допив следующую чашку кофе до половины, Даня всё же вызывает такси и уезжает. Жду, что Семенов последует его примеру, но Костя домой не торопится. Опустошает добрую половину принесенных официантом тарелок, расслабленно откидывается на диван и, закинув ногу на колено, наблюдает за моими перемещениями по гостиной.

Я планировала уехать, как только разговор закончится, но чем больше нахожусь в номере, тем сильнее сомневаюсь. Касаюсь тонкой ткани тюля, провожу ладонью по выпуклому узору обоев, оцениваю вид из окон на засыпающий город. Если останусь здесь в тишине и одиночестве, сумею собрать осколки, которые искала:

— Ты тоже уедешь? — не оборачиваясь, прямо спрашиваю я у Семенова.

Все равно выяснять отношения сил нет. Мы обсудим сегодняшние события как-нибудь в другой раз, когда я перестану ощущать себя настолько опустошенной. Но Костя отвечает вопросом на вопрос:

— Ты бы этого хотела?

— Я хочу просто принять горячую ванну с лавандовой солью, — признаюсь я, а голос предает, когда я добавляю: — Ри говорила, что здесь такая есть.

Когда-то сестра обсуждала со мной за завтраком наполненность номеров. Воодушевлённая очередной учебой Арина мечтала создать в Меркурии такой уровень комфорта, чтобы переплюнуть зарубежных конкурентов. Я слушала вполуха, не придавая ее щебетанию большого значения. Ри считала, что ей достаточно, чтобы я просто сидела рядом, а она генерировала идеи. Поэтому я привычно думала о своём, а сейчас, все попытки воскресить тот разговор оказываются тщетными. Соль с лавандой — единственная запомнившаяся деталь, остальное сознание погрузило в зыбкий туман забвения.

— Лавандовая? — капризно кривится Семенов. — А другой нет?

Когда дело не касается работы, он снова максимально несерьезен. Но у меня нет настроения шутить:

— Не помню, чтобы я приглашала тебя присоединиться.

— Не приглашала? — Он с лукавой полуулыбкой поднимает бровь. — Ну так приглашай уже.

Но от мыслей о Ри мне отчего-то так больно, что я ухожу в ванную, оставив Семенова без ответа. Представить себе не могла, что присутствие сестры в Меркурии будет ощущаться так явно и сильно. Так, словно она только что была здесь, вышла всего на минуту и сейчас обязательно вернется.

Этот номер оформлен и наполнен так, словно она приготовила его лично для меня, учла мой вкус и пожелания. Дело не только в стиле, комфорте и цветовой гамме. В необъятной ванной есть куда больше того, что может понадобиться, начиная с той самой лавандовой соли, заканчивая мини-версиями косметики, к которой я привыкла.

В ящике под раковиной я нахожу аккуратно упакованные заколки, чтобы собрать волосы, но после традиционного уже падения в могилу хочется вымыть голову. Тем более шампунь и кондиционер здесь — те самые, которые мне подходят. Это кажется сумасшествием. Свиданием с той, кого больше года нет в живых.

— Откуда ты знала, что я приду? — шепчу я, глядя на отражение в зеркале, но шум льющейся воды заглушает слова.

Зажигаю пару свечей на бортике ванной и выключаю свет. Осторожно проверяю температуру воды — фиолетовой от соли. Скидываю на пол порванное платье, колготки, белье и погружаюсь в облако пены. Вода обнимает теплом. Пахнет лавандой. Белый пар поднимается к потолку и закрыв глаза, я представляю, как он уносит мои боль и тоску с собой. Глубоко дышу, вдыхая влажный горячий воздух. Успокаивающе щелкают, лопаясь, шарики мыльной пены.

Не знаю, сколько проходит времени, когда их тихое щелканье заглушает щелчок открываемой двери.

— Ладно, я согласен на лавандовую, — тихо произносит Семенов, появляясь на пороге ванной.

Свет от свечей неяркий, обманчивый, пена скрывает тело почти полностью, да и Костя уже видел меня без одежды. Все равно съеживаюсь, обнимая руками колени. Мне хотелось побыть одной, а не слушать очередные саркастические выпады:

— Зачем ты пришел?

— Я вообще-то с тобой сегодня в одной могиле лежал, — Семенов закрывает за собой дверь, чтобы не выпускать тепло. — И помыться хочу ничуть не меньше.

— У тебя плечо перевязано. Рану будет щипать от соли. — Я не свожу с Кости настороженного взгляда и готова найти миллион причин, чтобы отправить его обратно в гостиную.

Но именно сейчас, когда у меня есть миллион причин, чтобы его выгнать, у Семенова в запасе миллион причин остаться:

— Ты же перевяжешь еще раз? — Ответ ему не важен и поскольку окровавленная майка отправилась в мусорное ведро еще полчаса назад, Костя расстегивает ремень брюк. — Оказывается, ты очень приятно умеешь перевязывать раны, Мальвина.

Мне нечего возразить, и я молча смотрю, как брюки пополняют бесформенную гору одежды на полу. Когда туда же отправляются темные боксеры, на Семенове остается только бинт и идентичный моему кулон, а я так и не заставила себя отвернуться. Я ведь тоже уже видела его без одежды, но, наверное, успела забыть, какой он красивый, сильный и правильно сложенный. Знаю, что это не игра воображения от свечных огоньков. Костя правда такой, что я до боли закусываю губу, пока он, закрепляя произведенный эффект, нарочито медленно погружается в воду за моей спиной и ее уровень в ванной сразу поднимается больше, чем наполовину.

— Ты знал, что столкнешь меня в яму? — спрашиваю я, не оборачиваясь. Ванна большая и места даже с учетом Костиных габаритов достаточно для обоих. — Поэтому накинул куртку?

— Скажем так: я допускал этот вариант. — Он вытягивает ноги по обе стороны от меня. — Не хотел, чтобы ты получила перелом или сотрясение и потом всю жизнь, как ты любишь, ставила мне это в вину.

Я-то считала, что Семенов, как и я, был занят переосмыслением приоритетов, а он просто старался избежать новой