Имя назовет Мальвина - Татьяна Миненкова

как на очередном осмотре места происшествия, причем чужом. У всех есть эмоциональный и физический предел, когда чувства переливаются через край и испытать больше уже нельзя. Я, кажется, своего достигла.

Сейчас бы принять теплую ванну, завернуться с головой в одеяло и спать долго-долго. Тридцать первое декабря уже наступило — день теоретически нерабочий, но в следственном комитете нет нерабочих дней. Я уже планирую отпроситься у Крылова сразу после селекторного совещания и как медведь, впасть в спячку до следующего года.

Приходится дать короткие объяснения нашим спасителям, но проблема в том, что мы и сами почти ничего не знаем, кроме того, что от нас хотели избавиться как от ненужных свидетелей нападения на Богачева. Оставшиеся в живых вестники расскажут им куда больше, если захотят. Взгляд лениво ищет среди черных тел на снегу Влада Барышникова, но не находит.

— Что с Богачевым? — шепотом спрашиваю я у Данила, пока один из безопасников записывает мои показания в протокол опроса. — Я думала ты поедешь к нему.

Осипов склоняется к моему уху.

— К нему выехал Пашка. Скорую тоже он вызвал. Арсений госпитализирован в тяжелом состоянии. Повреждений много. Сотрясение, переломы. Сейчас решают вопрос о том, чтобы доставить его в краевую больницу.

Хорошо, что есть надежда. В чём бы ни был виноват Богачев, с ним поступили несправедливо и смерти он не заслужил. А я всё ещё хочу спросить у него об Арине. Он — еще одна ниточка, связывающая меня с ней и лишний упрек в том, как сильно мы отдалились друг от друга перед ее гибелью. С Арсением ее связывало не просто шапочное знакомство — нечто большее.

Мне ничего не стоило спросить сестру об этом, пока она была жива, а ей — рассказать. Но ни одна из нас этого не сделала. Кажется дурацкой иронией судьбы, что тогда меня больше волновали сроки по делам, допросы и происшествия, а сейчас я вынуждена собирать прошлое из осколков. Так Кай из Снежной Королевы собирал слово «вечность». Так я собираю наше «сейчас и всегда».

Хорошо, что мой эмоциональный предел достигнут, иначе я бы расплакалась. Чтобы отвлечься от печальных мыслей, я возвращаюсь к разговору:

— Почему Пашка, а не ты?

— Давай я тебе потом расскажу? — отвечает Даня вопросом на вопрос, и я киваю.

Семенов уже дал объяснения, рассказал обо всем, что нам удалось выяснить и освободился, но ждет меня. Наблюдаю издалека, как он говорит с Родионовым и Мищенко. Оказывается, это они отследили наше местоположение и вовремя сообщили в отдел собственной безопасности. После того, как мы узнали, что к преступлениям причастны правоохранители, Костя предусмотрел такое развитие событий. У него не было плана Б, но был в рукаве козырь.

Он снова накинул куртку на плечи, и рану не рассмотреть. Запоздало сопоставляя факты, я понимаю, когда именно он схватил эту пулю. В момент, когда толкал меня в яму. И если бы он этого не сделал, пуля наверняка была бы моей.

Я за последние часы многое переосмыслила и сейчас осторожно укладываю новые умозаключения в голове. О том, что так, как Косте я доверяла когда-то только Ри. О том, что этот человек, оказывается, мог не задумываясь не только убить меня и ради меня, но и умереть за меня мог. О том, что ни первый, ни второй, ни третий вариант меня не устраивает. Интересно, о чем думал сам Семенов, когда копал могилу для нас обоих? Кажется, ни о чем. Сейчас он выглядит усталым и привычно-несерьезным.

— Можете ехать, — сухо разрешает безопасник, когда я ставлю под текстом объяснения подпись.

Просто ехать? И жить, как ни в чем ни бывало, понятия не имея, кто на самом деле мой враг, а кто — друг? Подозревать каждого, как Гевельс? Так с ума сойти можно. Я спрашиваю:

— А дальше?

Только что мир вертелся с бешеной скоростью: убийства, угрозы, перестрелки, а теперь остановился так внезапно, что сознание отказывается в это верить. Искать правоохранителей-отступников теперь будет новая следственная группа. Они же осмотрят место происшествия и допросят оставшихся вестников. Выйдут на организаторов. Скорее всего, дела по разбоям они тоже заберут, а мне, получается, незачем здесь оставаться?

У безопасника нет ответа на мой вопрос, и он пожимает плечами и бросает короткое:

— Работайте.

К главной дороге меня, Даню и Семенова отвозят, но Камри оказывается не на ходу — помяты капот и передний бампер, на крыше царапина от пули — глубокая и длинная. Вторая попала в правое заднее колесо и теперь оно полностью спущено. Искать эвакуатор ночью — гиблое дело, и Костя вызывает такси.

Откладывать разговор о произошедшем не хочется, несмотря на усталость. Нужно понять, к каким выводам пришел Осипов в своем расследовании.

— В отдел? — предлагаю я, но Даня хмурится:

— Лучше не стоит. Нет у меня уверенности, что о нашем разговоре не узнают.

Как же мне надоела эта необходимость постоянно прятаться! Словно это мы на самом деле — преступники. Семенова последняя фраза тоже не приводит в восторг:

— Возле нашего дома не только прослушка, но и наружка, — с усмешкой сообщает он. — Да и вообще велика вероятность, что за нами теперь станут наблюдать и правоохранители, и безопасники.

Этого тоже нельзя исключать, а поговорить хочется без лишних ушей. Догадка возникает в голове внезапно и, не успев толком ее обдумать, я говорю водителю такси нужный адрес. Объясняю спутникам:

— Там точно не будут.

Даже странно, как эта гениальная идея раньше в голову не пришла. Ведь есть в этом городе место, в безопасности которого я изначально была уверена. От поездки туда меня останавливали внутренние блоки, словно на входе кто-то поставил для меня одной знак «не влезай — убьет». Но раз уж эмоциональный предел достигнут, я не расплачусь от боли, при виде места, в которое Ри вложила частичку своей души. К тому же, я сегодня переосмыслила кое-что. Теперь мне нужны эти частички, чтобы собрать из них верные слова и снять с души тяжеленный груз.

Даня садится рядом с водителем, а мы с Костей устраиваемся сзади. До города минут двадцать, и я откидываю голову назад, чтобы шею и плечи перестало ломить от усталости. Закрываю глаза. Наши руки лежат на сиденье совсем рядом, я чувствую кожей тепло от пальцев Семенова, но не решаюсь тянуться к нему. Когда опасность миновала и смерть никому из нас больше не грозит, мы снова