Скованная сумраком - Паркер Леннокс

Вот что изменило Эфира. Вот что оставило метки на каждом из них. И через несколько часов мне предстояло войти в ее глубины.

И вдруг я узнала ее. Из сна с девочками, где отец тащил их в темноту, а мать рыдала вслед.

— Помни, — голос Эфира теперь был едва слышным шепотом. — Суть не в том, чтобы выжить. Суть в том, чтобы продолжать бороться даже тогда, когда все внутри тебя хочет сдаться.

Всего на мгновение мне показалось, что я почувствовала, как его рука скользнула по моей руке. Но когда я обернулась, его взгляд был устремлен вперед, лицо стало непроницаемым, а мы неслись навстречу бесконечной тьме Пустоты.

Глава 23

 

Мы впятером стояли перед стеной небытия, массой тьмы, уходящей бесконечно во все стороны. Даже вечные сумерки здесь словно отступали, изгибаясь прочь от нее, будто сам свет боялся быть поглощенным. За нашими спинами стояли пятеро Призраков, которых я не узнавала, — темные пустотные ожоги резко выделялись на их коже. Перед нами говорил Эфир.

— Знать и члены Совета прибудут к моменту вашего возвращения, — его голос разносился над пространством, отделяющим нас от тьмы. — Они придут, чтобы стать свидетелями либо вашего триумфа, либо вашей неудачи.

— Но от Рейвенфелла почти день пути, — сказала Кенна, и в ее самообладании появилась трещина. — Сколько времени мы пробудем там?

— Столько, сколько потребуется.

Тон Эфира не оставлял места новым вопросам.

Притяжение Пустоты усилилось с того момента, как мы приземлились, словно что-то живое тянулось ко мне. Тот шепот, начавшийся еще в полете, теперь стал постоянной вибрацией под кожей, не давая стоять спокойно.

— Теперь вы можете войти, — сказал Эфир. — Надеюсь увидеть вас по ту сторону.

Никто не двинулся. Его слова повисли в воздухе между нами и стеной тьмы. Руки Кенны задрожали, она сделала полшага вперед и остановилась. Терон словно окаменел, его взгляд метался между Пустотой и Призраками, будто он искал какую-то скрытую подсказку. Даже уверенность Валкана, казалось, дрогнула, пусть и на мгновение.

Но притяжение стало слишком сильным. Оно пело у меня в крови симфонией теней, обещающих ответы.

Я не обернулась к Эфиру. Не проверила, смотрят ли остальные. Я просто пошла вперед, шаг за шагом, каждый увереннее предыдущего, пока тьма не потянулась ко мне жадными пальцами и не втянула внутрь.

Она поглотила меня мгновенно. Щупальца тени скользнули по рукам, ногам, туловищу, их прикосновение одновременно жгло и холодило. Зрение погасло, а затем исчезло и само ощущение гравитации. Верх стал низом или, возможно, больше не существовало ни верха, ни низа. Лишь бесконечное, удушающее ничто.

Тени не довольствовались тем, чтобы просто окружить меня. Они просачивались сквозь кожу, когтями прорываясь под поверхность, зарываясь в каждый мускул, каждое сухожилие, каждую кость, пока я не перестала понимать, где заканчиваюсь я и начинается тьма. Она хлынула в легкие, и как бы ни пыталась, вдохнуть я не могла.

Моя сеть в отчаянии вцепилась в позвоночник, плетясь вверх, а я корчилась, сопротивляясь вторжению. Но даже эта знакомая сила здесь казалась неправильной, слабой и чуждой в месте абсолютного небытия. Я почувствовала, как она начинает распадаться, истончаться, растворяться, сознание ускользало все дальше. Тени тянули меня глубже, глубже, пока от меня не осталось совсем ничего.

А потом…

Я жадно вдохнула полной грудью чистый воздух.

Зрение резко прояснилось. Музыка пульсировала во всем теле, а надо мной медленно вращался гигантский цветок, его лепестки отбрасывали движущиеся узоры света на толпу внизу. Анклав. Я в Анклаве. В Луминарии.

Знакомый гул жидкой эйфории побежал по венам. Сквозь переливающийся свет я увидела их: Осту, Рейн и Брайара, танцующих и смеющихся, кружащихся в толпе. Улыбка растянула губы. Они выглядели такими живыми, такими настоящими. Я позволила себе отпустить напряжение, раствориться среди танцующих тел вокруг. Мелодии вибрировали внутри меня, а вокруг разгорались разумы и светились, пульсируя в такт ритму.

А потом что-то изменилось.

Один за другим лица повернулись ко мне. Улыбки остались, но глаза… глаза стали белыми. Пустыми. Полыми. Каждый человек, на которого я смотрела, искажался от боли: черты перекручивались в маски страдания, и кровь начинала литься из носа, затем из глаз, затем из ушей, пропитывая воротники багровыми потеками.

Я закричала, но звук утонул в музыке. Тела падали сотнями. Оста. Рейн. Брайар. Все они умирали из-за меня. Потому что я на них посмотрела.

Я с силой зажмурилась, вдавила ладони в глаза, пока за веками не взорвались цвета. Это не по-настоящему. Это не по-настоящему. Это не…

Когда я снова открыла глаза, я была уже в совсем другом месте. Солнечный свет лился сквозь арочные окна, освещая вестибюль, которого я никогда прежде не видела. Но этих людей я знала. Эрон и Жакелина, люди, с которыми я выросла в приюте «Дом Единства». Первая в Луминарии пара Разломорожденных, у которой родился ребенок. Они сидели, застыв в креслах. Между ними была маленькая девочка с любопытными глазами. Лейла, их дочь.

К ней подошла женщина, протягивая руку. Лейла пошла без колебаний, ее невинная улыбка так и не дрогнула. Жакелина рухнула в объятия Эрона, слезы полосами побежали по ее лицу.

Нет. Я знала, что будет дальше. Я не хотела это видеть. Не хотела…

Но сцена все равно сменилась. Лейла сидела в центре комнаты, перед ней стоял мужчина. Из пламени странного цвета появился клеймящий железный прут, и ее улыбка наконец исчезла.

— Остановитесь! — закричала я. — Пожалуйста, остановитесь!

Мир накренился, вывернулся, и вдруг я смотрела ее глазами. Эти маленькие пальцы — мои пальцы — потянулись вперед, когда опускалось клеймо. Боль разорвала меня в тот миг, когда раскаленный металл коснулся кожи, плоть поплыла под ожогом. Я кричала. Корчилась. Боль была невообразимой, и я потеряла сознание.

Вокруг меня материализовалась Аптекария: знакомые деревянные полки, уставленные сушеными травами и настойками. Я сидела за своим столом — тем самым, за которым провела бесчисленные часы, растирая травы и переписывая рецепты Ма. Воздух был густым, тяжелым от незнакомой вони.

— Эти своенравные травы опять тебе покоя не дают? — теплый и родной голос Ма раздался у меня за спиной.

Я обернулась и увидела ее за сортировкой бутылочек; как всегда, руки были испачканы соком гибискуса. Каштановые волосы с серебряными прядями выбивались из пучка точно так же, как я помнила.

— Сегодня что-то ужасно воняет, — сказала я, подхватывая привычный обмен колкостями, несмотря на