Пара - Эли Хейзелвуд

всем. Я так люблю эти земли. Но для меня это привилегия знать, что даже если я не проживу долго, Мизери в безопасности. И Ана тоже.

Это первый раз, когда я сказала это вслух. И сердце моё в тот же миг становится и лёгким, и тяжёлым, как свинец.

— Когда я умру…

— Не под моим чёртовым присмотром.

— Ладно. Но если я умру…

Вдруг его пальцы вплетаются в мои волосы, заставляя поднять голову.

— Серена, — его глаза всего в нескольких сантиметрах от моих, тёмные, как бездна. В ярости он величественен, и мне не страшно. — Если ты ещё хоть раз скажешь такое я сам тебя убью. Поняла?

Наверное, это многое говорит о моей вменяемости, потому что я смеюсь.

— Поняла.

Он рычит, чуть успокаиваясь. Я думаю, он всерьёз верит, что может прогнать мою болезнь одной силой воли. Может, двадцать лет в роли Альфы приучили его считать, что всё в мире обязано ему подчиняться. Но, в конце концов, он отпускает меня, и я отступаю, почти налетая на припаркованную машину. Зарываюсь руками в его худи и думаю, чёрт, эта шопинг-терапия была совершенно лишней.

— Понимаешь… — начинаю я. — Может, так даже лучше.

Он смотрит на меня с таким возмущением, что я опять хихикаю совершенно неуместно в этой сцене.

— Я просто… ну, мы всё равно не могли бы быть вместе. У тебя обет. А я… не подхожу для долгосрочных отношений. — я выдавливаю неловкую улыбку. — Это не только из-за меня, и не только из-за тебя. Между нами просто не должно быть «неразделённого чувства». Разве так не лучше?

Я почти ожидаю презрительное фырканье, приказ «садись в машину». Но Коэн долго смотрит на меня. Взгляд непроницаемый, глубокий.

— Если бы я не был Альфой, — произносит он наконец, — И ты не была больна. Что тогда?

— Что, если бы Земля была в форме гигантского листа петрушки? А люди писали бы лунной пылью? Что, если бы…

Его пальцы обхватывают мой подбородок. Заставляют снова поднять взгляд. Дышать становится тяжело.

— Что тогда, Серена?

Я не произношу этого, но он, похоже, и так слышит: мы оба знаем, что тогда. Он едва заметно кивает. И когда за глазами нарастает привычное давление, я больше не сдерживаю слёзы. Они падают на ключицу, на волосы.

— Что бы с тобой ни случилось, — шепчет он, тихо, искренне, сквозь шум ветра, — Это произойдёт только через мой труп.

Я смеюсь, потому что что ещё остаётся делать? Слежу за ним, когда он открывает передо мной дверцу. И, пользуясь моментом, может быть последним в жизни, обнимаю его за талию, вцепляюсь пальцами в фланель, прижимаюсь лицом к его груди, вдыхаю его запах и думаю, существовало ли когда-нибудь что-то настолько прекрасное.

— Можно я скажу кое-что очень, очень эгоистичное? — шепчу.

Он молчит, но я чувствую его согласие. Мне кажется, он хотел бы знать каждую мою мысль. Кажется, он мог бы разбирать мой разум по кусочкам и не устать за годы. В мире в форме листа петрушки мы бы, наверное, смеялись.

— Если бы сегодня был мой последний день, — говорю я, — Я была бы счастлива, что провела его с тобой.

Коэн кладёт ладонь мне на затылок. Я прижимаюсь сильнее, и его губы мягко касаются моего лба. Он не говорит ни слова. Почти не дышит. Но держит меня очень, очень долго.

Глава 22

Он уже смирился с жизнью без нее.

Но…

Он просто не готов представить себе вселенную, в которой её больше не существует.

В ту ночь Коэн устраивает собрание стаи у себя дома.

После душа я натягиваю легинсы и одну из его футболок (которую добрую минуту вдыхаю с абсолютно неуместным энтузиазмом) и уже собираюсь выйти в гостиную и заняться чем-то неважным, когда звонит телефон. Звонок от человека, который обычно предпочитает за минуту отправить двенадцать сообщений, чем позвонить.

— Что случилось, альфа? — спрашиваю я, охваченная паникой: вдруг Мизери звонит потому, что Коэн за моей спиной рассказал ей о моём состоянии. Клянусь, я его прирежу. Разрублю на куски и продам на фермерском рынке. За пару центов.

— Ничего особенного, — говорит она после короткой паузы. — Первый вопрос: ты одна?

— В каком смысле? В экзистенциальном или…

— Сейчас кто-то рядом с тобой?

— Нет. А что?

— Второй вопрос: ты в состоянии услышать информацию, которая, возможно, причинит тебе боль?

У меня тяжелеет сердце.

— Мизери, если…

— Нет, я серьёзно. Я говорила с Лоу о том, что случилось тогда, на северо-западе, и всё плохо.

— Насколько плохо?

— Очень плохо. Ну, настолько, насколько плохо может быть наша жизнь.

— Вау.

— Ага. С тех пор, как я узнала обо всей этой травме, я чувствую себя куда менее особенной.

Я сажусь на край матраса.

— Это про тот культ, с которым я, возможно, связана родственными узами?

— Коэн тебе рассказал? — она звучит удивлённо. — Лоу сказал, что он, скорее всего, этого не сделает.

— Часть рассказал. Вчера случилось кое-что странное, — говорю я. Самое мягкое выражение недели. — Какой-то тип напал на меня и кричал пророчества, будто вытащенные из словаря синонимов.

— Подожди, я думала, эту секту уничтожили двадцать лет назад?

— Они тоже так думали. Сюрприз!

Следует долгая пауза.

— Круто.

— Ага, — я падаю обратно на подушки. — Просто шикарно.

— Серена, а мы плохие люди?

— Эм… Морально? Духовно? Финансово? Всё-таки я каждый год заполняла твою налоговую декларацию и пользовалась всеми лазейками этого средневекового налогового кодекса, так что…

— Я имею в виду, что, наверное, мы что-то сделали, чтобы заслужить весь этот кошмар.

— Ну… — я тру живот, размышляя, не новое ли это проявление моих бесконечных симптомов. — Мы же притворялись, будто ты обезумела от кровожадности, когда мистер Барка порезал палец.

— И он обмочился от страха. Знаешь что? Оно того стоило.

— Возможно. Но не уверена, что наша жизнь нуждалась ещё и в сюжетной линии про культ.

— Полностью согласна. Может, бросим всё