Пара - Эли Хейзелвуд

— После чего, Серена?

— …Я не цепляюсь за жизнь. Просто не хочу, чтобы они сошли с ума от горя или почувствовали, что обязаны…

— После чего? — повторяет он.

Он уже не сидит на пианино. Теперь он стоит надо мной, опершись руками по обе стороны моих обнажённых бёдер. Наклоняется ближе. Так близко, что его запах заполняет весь мой мир. Так близко, что я вижу крошечные веснушки на его коже, могу сосчитать шрамы, пересекающие его грудь.

Он смотрит на меня безжалостно, глаза чернее ночи.

— Скажи это. После чего?

Мне приходится произнести это вслух. Впервые. Сделать реальным.

— После того, как я умру.

Слова повисают в воздухе между нами тяжёлые, неумолимые. И Коэн… улыбается. Он наклоняется ещё ближе, и в его лице нет ни тени сомнения. Он неподвижен, как скала, неумолим, как прилив.

И медленно, чётко говорит:

— Если ты думаешь, что я позволю тебе умереть, Серена, то ты, блять, меня вообще не знаешь.

***

— Что, что?

— Ну… — я качаю головой. — Что бы ты там ни хотел сказать, можешь сказать это при мне. Никаких сцен не будет.

Сэм прочищает горло:

— Можно поговорить с ним?

— Да, — говорю я в тот же миг, что и Коэн. Конечно, вопрос был адресован ему, не законной владелице тела, которой осталось недолго до гниения.

— Ладно, — Сэм глубоко вздыхает. — Честно говоря, если смотреть на твои анализы, Серена, меня удивляет, что ты вообще ещё жива. Диагноз и прогноз доктора Хеншоу, похоже, верны.

Я, конечно, это знала. Но всё равно чувствую, будто меня полоснули ножом.

Я не вижу лица Коэна, но его недовольство ощущаю каждой клеткой. Оно настолько яростное, что я всерьёз подумываю подойти и… ну, и что? Похлопать его по спине? Обнять? Смешно.

— А что, если гибриды просто такие? — спрашивает Коэн. — У нас ведь нет с чем сравнивать.

— Теоретически возможно, — отвечает Сэм. — Но её организм явно в беде. Потеря веса, недостаток питательных веществ, метаболический и сердечный стресс. Я удивляюсь, как она вообще ещё функционирует.

— Несовместимо с жизнью, — бормочу я.

Сэм нахмуривается сильнее, но мне всегда нравилась эта фраза. Я заслужила право её произносить.

— А лекарства? — нетерпеливо спрашивает Коэн.

— Доктор Хеншоу сделал всё, чтобы облегчить страдания Серены, — тихо отвечает Сэм.

Достаточно громко, чтобы это было слышно. Но Коэн не понимает. Подходит ближе, кладёт руку мне на плечо.

— Ей больно. Она почти не ест, не спит. Почти каждую ночь эти чёртовы приступы жары.

— Я могу ставить капельницы и рекомендовать щадящую еду, но холодные ванны самое надёжное средство…

— ЕЙ. БОЛЬНО. — рычит Коэн, нависая над столом Сэма.

Я жду, что врач отпрянет или подчинённо склонит голову, но в его глазах лишь глубокая печаль.

— Я знаю, Коэн. Мне жаль.

— Не извиняйся. Жалеть не твоя чёртова работа. Твоя работа лечить. Почему ты не знаешь, как это сделать?!

— Коэн, — мягко одёргиваю я, чувствуя, как сердце сжимается. Касаюсь его предплечья. Под кожей пульсируют вены. — Это было невежливо.

— Мы уже выяснили, что я не отличаюсь вежливостью. — он выпрямляется. — Найди способ это… — делает жест в мою сторону, — исправить. Понял?

Сэм кивает с мрачным видом.

Когда мы выходим из здания, Коэн вдруг останавливается. Его горло дёргается, губы сжаты, язык скользит по зубам, он сдерживается. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки. Никогда ещё я не чувствовала себя такой беспомощной.

Прости, — хочется сказать. — Я знаю, что тебе не всё равно. Я знаю, как тяжело это слышать.

Но он недосягаем, огромная, молчаливая сила рядом со мной. Его шаги в два раза длиннее моих, и мне приходится почти бежать, чтобы поспевать.

— Можешь идти чуть медленнее?

— Нет. — он кивает в сторону стаи, машет кому-то, потом идёт ещё быстрее.

— Послушай меня хоть минуту.

— Я слушаю.

— Нет, не слушаешь.

— Я умею ходить и слушать одновременно, — отвечает он, не глядя. — Наверное, одно из этих таинственных альфа-умений.

— Можешь просто… — я обгоняю его и встаю перед ним. Когда он пытается обойти, хватаю за край фланелевой рубашки. — Я знаю, что ты чувствуешь.

Он наконец смотрит на меня. И выглядит совсем не счастливым.

— Ты имеешь в виду ярость?

— Нет. Ну… да. Но дело не в этом. Я знаю, каково это узнать, что человек, кото… кто тебе дорог, умирает. — я глотаю ком, пытаюсь улыбнуться. — Я тоже это пережила.

Коэн сжимает челюсти, потом снова их разжимает. Я боюсь, что он сейчас развернётся и просто уйдёт, или, что ещё хуже, переедет меня, выезжая с парковки.

Но он говорит:

— Так вот почему ты не хотела жить со мной.

Я колеблюсь.

— Я… просто так безопаснее, наверное. Я себя не контролирую. Что, если я кого-то из твоей стаи раню? Или тебя?

Он смотрит на меня с жалостью, будто на муравья, который пытается засунуть наковальню в розовый рюкзачок.

— Знаешь что? Пошёл ты. Считать, что я не смогу тебя прижать это сексизм чистой воды.

— Есть список женщин, которые могут со мной подраться. Но в нынешнем состоянии ты в него не входишь.

— А если я случайно нападy на кого-то слабее?

— Тогда мне придётся тебе надрать задницу, — отвечает он без малейшего беспокойства. — Меня больше тревожит, что ты начнёшь бродить во сне и свалишься с утёса. Но не бойся, я этого не допущу.

Его улыбка как угроза. Я горжусь собой, что не вздрагиваю.

Он снова пытается пройти мимо, и я хватаю его за руку.

— Я знаю, ты злишься на судьбу…

— Я злюсь на тебя, убийца.

— …но я уже смирилась. Я бы хотела иметь больше времени. С… с теми, кого люблю. С этой Вселенной. С… — я машу рукой в сторону деревьев, моря, — С этим