Пара - Эли Хейзелвуд

— Лихорадка началась четыре или пять месяцев назад. Но доктор Хеншоу сказал, что это дегенеративное заболевание, которое развивается задолго до появления симптомов. — Коэн смотрит на меня так, будто я впустую трачу его время, не рассказывая всего подробно, поэтому я продолжаю.

— Это оборотническая болезнь, человеческих аналогов ей нет. Встречается довольно часто у старших оборотней, но иногда и у молодых. Она называется синдром нарушения кортизола.

— Нарушение уровня кортизола, — уточняет он.

— Ты знаешь об этом? Отлично. — по выражению его лица ясно, что ничего отличного в этом нет. Я отвожу взгляд.

— Лихорадка вызвана… проще говоря, хронический стресс нарушил воспалительные процессы в организме. Что, в общем-то, не редкость.

— Но болезнь можно лечить.

— Да. У оборотней. Иногда. Но моя гибридная физиология не реагирует на лекарства. Гормональный дисбаланс только усиливается, и доктор Хеншоу сказал… — я прикусываю губу. — «Несовместимо с жизнью». Именно так он это сформулировал.

Коэн не отвечает. Только веки слегка дрожат, опускаются, поднимаются снова.

— Сколько тебе осталось? — спокойно спрашивает он.

— Максимум шесть месяцев. Но это было… два месяца назад.

— Понятно. — он выглядит странно спокойным. Возможно, это альфийская черта выключить эмоции, сосредоточиться на фактах. Полезное качество в кризисных ситуациях.

Но сейчас его холодное, отстранённое «допросное» спокойствие пугает.

— Какие методы лечения он пробовал?

— Все. Он консультировался с коллегами, искал любые варианты. Поверь, он не упустил ни одной возможности. Но побочные эффекты были ужасные, и становилось всё хуже. Сначала постепенно, потом стремительно.

— Всё ещё ухудшается? — спросил Коэн.

После короткой паузы я киваю.

— В последнее время у меня такие приступы почти каждую ночь. Но то, что случилось с глазами… когти, которые выдвинулись… это новое. Я не знаю, что это значит.

— Превращение начинается с рук и глаз, — объясняет он. — Их моторные белки активируются первыми.

— Правда? Так вот почему…?

— Возможно, лихорадка запускает процесс, но твой организм не способен завершить превращение. Или наоборот. Я не знаю. Я вообще-то почти не изучал естественные науки.

— Серьёзно? — я с интересом смотрю на него. — Почему?

— Потому что был слишком занят защитой своей стаи от переворота, чтобы закончить школу. Вампирша об этом знает?

— Мизери? Нет. Когда я начала ходить к доктору Хеншоу, я сказала ей что-то про мигрени и…

Коэн фыркает.

— Что?

— Просто поражаюсь, что вампирша до сих пор верит твоему вранью.

Я нахмуриваюсь.

— Каждая ложь, которую я говорила Мизери, была ради её защиты…

— Я уверен, твоя милая маленькая головка придумала миллион благородных причин и приукрасила их вишенкой на формальдегиде. — его голос язвителен. — Но всё равно не верится, что она позволяет тебе делать, что вздумается.

— Никто не позволяет мне ничего делать и никуда идти, — сухо отвечаю я. — Это не так работает, Коэн.

— Если бы ты была моей, — рявкает он, — всё бы именно так и работало. И, черт возьми, именно моей тебе и следовало бы быть.

Я не могу понять, угроза это или обещание. Внезапно его глаза наполняются такой яростью, что по моей коже пробегает дрожь.

— Поэтому ты два месяца одна в лесу? Поэтому ты здесь? Это какая-то грёбаная идея избавить сестру от знания, что тот, кого она любит больше всего на свете, умирает?

Вина сжимает мне горло. Это часть истории, за которую мне стыдно больше всего, но я заставляю себя рассказать.

— Однажды ночью я очнулась в комнате Аны. И не имела ни малейшего понятия, как туда попала.

Коэн резко втягивает воздух, будто уже догадывается, к чему я веду.

— Ты не причинила ей вреда, Серена.

— Нет, но могла. Я была в горячечном бреду, а у больных бывают агрессивные эпизоды, и… — я качаю головой. — Так лучше. Если бы я рассказала Мизери, она не отходила бы от меня ни на шаг. Но Ане она нужна больше, чем я. Поэтому…

Что-то падает на одеяло. Я ошеломлённо вдыхаю.

— Это мои…

— Письма. Для Аны и вампирши.

— Где ты их нашёл? У тебя не было права…

— На твоей кровати. Развернутыми.

— Это не оправдывает…

— Серена, — говорит он почти шёпотом. Но всё в нём от голоса до напряжённого изгиба бицепсов ясно даёт понять: он не позволит мне выместить праведный гнев за вторжение в личное.

Спокойно, ровно, слишком тихо он продолжает:

— Прошлой ночью я не знал, проснёшься ли ты вообще.

От осознания этого у меня сжимается сердце. Я ведь привыкла к своим приступам, знала, чего ждать. Но у него не было ни малейшего контекста, только страх, беспомощность, ужас перед тем, что он видел.

Потому что он боялся. По-настоящему. Возможно, впервые в жизни. При этой мысли мой желудок сводит судорогой, глаза наполняются слезами.

— Мне так жаль, — шепчу я, вытирая щеку тыльной стороной ладони. — Я писала их ещё в хижине, но потом переписала. Они в основном для Мизери. И для Аны, от кого-то, кто похож на неё. Я написала и Лоу, но там в основном инструкции, как заботиться о Мизери, когда меня не станет… То есть, он и так прекрасно справляется. Но есть мелочи, которые узнаешь только, прожив с кем-то десять лет: её привычка читать то, что ненавидит; её ужасный вкус в одежде, если дать волю; то, как она иногда бросается умными словами, не до конца понимая их смысл. Она может снова начать носить разноцветные носки, и…

Почему ты плачешь?

Я всхлипываю.

— Не знаю. Можешь, пожалуйста, просто сделать вид, что не заметил? Я не хочу…

— Это больше не вариант, — перебивает он. Его голос мягкий, но стальной. — Я твой Альфа. И ты должна быть со мной честна.

Я делаю глубокий, дрожащий вдох, собираясь с духом.

— У доктора Хеншоу есть все мои анализы, данные. Он смог проследить ход болезни. Я не уверена, связано ли ухудшение с тем, что я гибрид, но если да и если с Аной случится