Пара - Эли Хейзелвуд

Такой вкусный, беззастенчивый, первобытно эротичный, что я хочу его даже больше, чем холодной воды. Хотя вода единственное, что мне нужно, чтобы выжить.

— Пожалуйста, Коэн. Просто уйди.

— Где болит? — он приближается, очевидно, не понимая, насколько я сейчас опасна и непредсказуема.

Его жар должен раздражать меня, но по какому-то биологическому чуду он не усиливает мою лихорадку.

— Насколько сильно?

— Всё нормально. Мне просто нужно… — я не могу выдержать его взгляда, отворачиваюсь и снова встречаю свои глаза в зеркале. Они выглядят ещё хуже: поглощённые надвигающейся тёмно-зелёной волной.

— О, Боже… — шепчу я, поднимая руку, чтобы коснуться их, но Коэн перехватывает мои запястья, прижимая их к пояснице. Другой рукой он обвивает мою грудь и притягивает к себе.

— У тебя когти выдвинулись. И ты себя уже поранила. Замри.

— Мои глаза…

— Всё в порядке.

— Но они…

— Серена, — его голос чистая альфа-команда. — Успокойся.

Я подчиняюсь. Примерно на секунду. А потом паника вспыхивает с новой силой, хлещет по мне жаркой волной.

— Это ненормально.

— Перестань смотреть на себя. Глубоко дыши.

— Не могу. Что со мной происходит?

— Не смотри.

Слёзы катятся по щекам. Я вот-вот разорвусь.

— Но почему они…

Кулак Коэна резко взмывает вверх и врезается в зеркало. Моё отражение разлетается на тысячи осколков.

— Вот. Теперь ты себя не видишь. — его ладонь ложится мне на лоб. — Ты просто горишь. Это ведь не первый раз, да?

Да. Нет. Я не знаю.

— Отвечай.

— Н-нет.

— Умница. У тебя жар?

Я киваю и от движения у меня темнеет в глазах. Я оседаю глубже в его объятия.

Его одежда раздражает. Хочется избавиться от неё.

— Холодная вода помогает сбить температуру?

— Да.

Он бросает взгляд на почти полную ванну.

Через секунду я уже в воде.

Где-то в глубине сознания я осознаю собственное удивление, ведь Коэн заходит в ванну целиком, в одежде, и притягивает меня между своих ног.

Резкая холодная волна обрушивается на тело и ощущается так, будто единороги и котята строят одеяльный замок на розовом облаке и лакомятся из огромного ведра глазурью.

— Лучше? — спрашивает Коэн.

Я киваю. Его мягкие губы прижимаются к моему виску.

— Ты ещё что-то делаешь, когда это случается?

Я качаю головой.

Открываю рот, чтобы сказать, что холодный шок вот-вот вырубит меня, что я проснусь через несколько часов вся дрожащая, что ему стоит отпустить меня, потому что люди вроде меня могут навредить другим, если окажутся слишком близко.

Но его ладонь с широко расставленными пальцами лежит у меня на животе, а другая на внутренней стороне бедра. И хотя это, наверное, самый неловкий момент в моей жизни, я слишком устала и мне слишком хорошо, чтобы сделать хоть что-то другое. Я засыпаю.

Глава 21

Нет.

Я просыпаюсь под самую прекрасную музыку, какую когда-либо слышала.

Фортепиано.

Что, учитывая мою патологическую неспособность слушать что-либо без технобита, само по себе уже достижение.

Но это… это нечто особенное. Великолепное. Знакомое в какой-то смутной, интуитивной манере. Наверное, классика. Элегантная, но интимная. Обычно просыпаться от любого громкого звука в верхней строчке моего личного списка ненавистных вещей, но эта мелодия настолько мягкая, настолько ненавязчивая, что я готова сделать её своим будильником навсегда.

Мои глаза открываются сами собой, и я понимаю, что снова в спальне Коэна. Что опять заняла его кровать. Что снова не имею ни малейшего понятия, как сюда попала.

Последние воспоминания расплывчаты. Я писала письмо. Зевала, продолжая работать, пока глаза не заслезились. Потом забралась под одеяло. Похоже, заснула, потому что в окно льётся яркий дневной свет.

Так что пробуждение вполне объяснимо.

Коэн сидит за пианино, на стуле, спиной ко мне. Его обнажённая спина, широкая, гладкая, прерывается только линией пояса джинсов. Он выглядит одновременно расслабленным и сосредоточенным, мышцы под кожей время от времени перекатываются в такт мелодии. Интересно, каково было бы почувствовать эти движения щекой… или ладонью?

Попытка сесть оказывается мучительно трудной. Тело ощущается как размятый стейк.

— Это…?

— Всё ещё не Бах, убийца, — отвечает он, не сбиваясь с ритма. Его длинные пальцы не пропускают ни одной ноты.

Мне бы стоило всерьёз расширить свой музыкальный кругозор.

— Как прошла встреча с Ассамблеей?

Коэн кажется отстранённым, что удивляет после того, как он вчера обнял меня на веранде. Он ведь не из тех, кто подвержен перепадам настроения, его мрачность обычно постоянна. Я что-то упустила?

— Все признали угрозу. Мы пришли к согласию, — коротко говорит он. — Это уже больше, чем можно было ожидать от нашей первой встречи.

Последний, резкий аккорд и он оборачивается ко мне. Наклоняется вперёд, упирается локтями в колени. Его взгляд впивается в меня так, что я начинаю нервно ёрзать.

— Что-то… — я провожу рукой по волосам. — Ты…

Почему мои волосы мокрые?

Откуда на мне эта футболка?

И следы когтей на руках…

Воспоминания о прошлой ночи обрушиваются на меня, как удар молота.

Чёрт.

Чёрт!

Я откидываю одеяло, пытаясь вскочить и добежать до зеркала в ванной, но мышцы бедер отказываются держать, и я снова валюсь на матрас.

— Мои глаза…

— В полном порядке, — спокойно отвечает он.

Я тру лицо ладонями. Чёрт. Это было плохо. По-настоящему плохо.

— Как давно ты так болеешь? — спрашивает Коэн, прерывая поток паники, накативший на меня.

Я вижу по его взгляду он готов вытащить правду из меня любой ценой.

Но я ведь профессиональная лгунья, правда? Хотя бы попробую.

— Я не больна. Просто…

— Серена. — он смотрит так, словно я оскорбила не только его интеллект, но и уровень IQ всей стаи разом.

Ладно. Без игр.

— Я не знаю.

— Ты не знаешь.

— Четыре месяца. Или двенадцать лет.

Его взгляд становится ледяным.

— Прекрасный диапазон. Очень информативно.

— Я правда не знаю. Всё это ненормально, Коэн. Всё ужасно, и… — я осекаюсь, делаю глубокий вдох, вбирая запахи комнаты тёплого чая на прикроватной тумбочке и самого Коэна. Через пару глотков мне уже не хочется выплёскивать всю