Настоящие алмазы фальшивой графини. Дилогия - Татьяна Милях

— А я вот так, Ирина Михайловна, по-свойски, — Арсеньев широко развёл руками, и его медвежья шуба распахнулась. — Или не чаяли гостя? Помехой не буду?

— Что вы, что вы! Всегда рады, — замахала она руками, прикрикивая на прислугу. — Игнат, баулы барина в дом неси! Лошадей в тёплую конюшню, овса не жалеть! Манька, комнату готовь, ту, что окнами на сад, да проследи, чтоб камин протопили! Авдотье скажи: обед на стол пусть готовит, да поживее!

Слуги засновали муравьями, а хозяйка призывно кивнула брату:

— Пойдёмте в гостиную, Егор Захарович, чайку с дороги испьём.

Она поплыла к дверям, за которыми сияла светлая зала с диванами в чехлах.

— Благодарю, душа моя, — пробасил Арсеньев, заходя следом. — Да только мне бы ещё комнатку... вот для этой юной барышни. Собственно, ради неё я к вам и пожаловал.

Обернувшись, Ирина Михайловна замерла. Только сейчас она заметила семенящую за гостем щуплую девчонку в дорожной накидке. Приподняв бровь, она пристально посмотрела на брата.

— О-о-о! — выдохнула хозяйка и подозрительно прищурилась. — Егор, неужто это ещё один плод твоих былых порочных страстей?

— Помилуй, Ирина! — Арсеньев беззаботно отмахнулся, хотя и состроил скорбную гримасу. — Обижаешь. Эта девочка — сирота, дочь моего старого друга. Я лишь хочу ей помочь... ну и тебе, сестрица, скуку разогнать.

— Помочь? С чего бы такая забота? — переспросила барыня, недоверчиво оглядывая обоих, словно пытаясь высмотреть хоть каплю фамильного сходства. — И как же тебя величать, сирота?

— Дарьей... — смущённо опустив глаза, проронила та. — А покойного батюшку Михаилом Золотарёвым звали.

— Н-да, и впрямь нет ничего схожего, — наконец, признала Ирина Михайловна и проследовала в гостиную. — Присаживайтесь, будьте как дома.

Она указала на глубокие кресла, а сама величественно опустилась на диван. Тут же горничная внесла поднос с фарфоровым прибором и угощением. Дождавшись, когда за служанкой закроется дверь, хозяйка разлила чай по чашкам и кивнула на тарелку с булочками:

— Угощайтесь.

Сама она отпила глоток и тут же возобновила допрос:

— А матушка твоя где, Даша?

— Почила матушка, когда я еще малым ребёнком была, — вздохнула Дарёна. — В «чёрный» чумной год. А батюшку... батюшку лиходеи убили, а дом наш до углей спалили.

— И что ж ты, братец, тех лиходеев до сих пор к ответу не призвал? — Ирина Михайловна язвительно покосилась на Арсеньева.

— Оплошал, сестрица, — Егор Захарович виновато развёл руками. — Люди там завязаны непростые, обставили всё так, что комар носа не подточит.

— Понятно. Стало быть, чувствуя вину, ты взялся опекать несчастную сироту, — констатировала она, и в голосе её появилось благодушие. — Итак, чего же ты хочешь, Егор Захарович?

— Только на твою помощь и уповаю. Кто лучше тебя, Ирина Михайловна, может дать девице приличное воспитание?

Дама задумалась, вновь сканируя взглядом притихшую Дарёну.

— Но, насколько я понимаю, девочка без материнской руки росла? — она скептически вскинула бровь. — Поди, нрава дикого?

— Твоя правда, — не стал лукавить Арсеньев. — Но, зная твои способности, сестрица... Я уверен: ты и из крестьянки способна сотворить благородную даму.

Польщённая скрытым комплиментом, Ирина Михайловна усмехнулась, и лёд в её глазах окончательно растаял.

— Возможно, возможно… — пробормотала она и вновь недоверчиво зыркнула на Арсеньева. — Только сдается мне, братец, темнишь ты. Наверняка ещё что-то за пазухой держишь?

Арсеньев лишь невинно пожал плечами, и хозяйка насмешливо хмыкнула:

— Если даже и так, ты в том не признаешься. Что ж, ладно! Пусть остаётся твоя подопечная. Мне и самой любопытно поглядеть, что из этого семени вырастет.

— Спасибо, душа моя! — Арсеньев заметно оживился, но дама тут же остудила его пыл строгим взглядом.

— Погоди радоваться. Непослушания и лени я в своём доме не потерплю, — она обернулась к Дарёне. — Поняла ли ты меня, милая?

— Я буду очень стараться, Ирина Михайловна, — заверила девочка, склонив голову. — Постараюсь не разочаровать ни вас, ни Егора Захаровича.

— Хм, а девчонка-то не так глупа, как кажется с виду, — проговорила помещица, и Арсеньев удовлетворённо улыбнулся: его расчёт на природный ум «Графини» оправдывался.

Тотчас и договорились: иностранным языкам, правилам обхождения и тонкому рукоделию Ирина Михайловна обучит Дарью сама, а для прочих наук: истории, словесности и географии — решено было нанять опытную гувернантку.

— И не забудь про танцевального учителя, Егор Захарович, — добавила Ирина Михайловна, строго глядя на брата. — И за настройщиком для старого клавесина в город пошли. Барышне без музыки и лёгкого шага в свете делать нечего.

Арсеньев с готовностью согласился оплатить все издержки, не скупясь, понимая, что каждое умение Дарьи добавит ей слой брони в её новой роли.

Погостив у сестрицы ещё несколько дней, Егор Захарович засобирался в Москву и, прощаясь у крыльца, крепко пожал Дарье руку:

— Помни наш уговор, — заглянув ей в глаза, сказал он.

— Обещаю, — в ответ улыбнулась она.

Карета укатила, оставив за собой облако снежной пыли, а жизнь Дарёны в очередной раз кардинально изменилась.

Глава 6

Для Дарёны начались долгие месяцы затворничества и муштры. Она не роптала, а напротив, прилежно выполняла ежедневные уроки, впитывая новые знания, как мох влагу. К удивлению сестры Арсеньева, подопечная оказалась не только талантливой, но и невероятно целеустремлённой: если у неё что-то не получалось с первого раза, то девочка не сдавалась и старательно работала над собой, пока не добивалась безупречного результата. Но особенно легко Дарёне давалось музицирование. Глядя, как пальцы ученицы порхают по клавишам клавесина, Ирина Михайловна лишь диву давалась, с какой лёгкостью та извлекала сложнейшие трели из инструмента. Она и не подозревала, что эта гибкость рук была выкована не в музыкальных классах, а в дымных притонах Волчьей долины. Не зря Дарёна часами перебирала колоду, добиваясь того, чтобы пальцы стали ловкими и чувствительными, способными нащупать малейшую неровность на крапленой карте и сдать нужный козырь из середины пачки, теперь же клавиши стали для неё теми же картами, послушными и отзывчивыми на малейшее прикосновение.

Но если прикладные предметы и домоводство давались ей шутя, то наука „держать себя“ требовала недюжинного терпения: ходить по зале с тяжёлым томом французской грамматики на голове казалось непоседливой девчонке самым изнурительным испытанием.

—