Настоящие алмазы фальшивой графини. Дилогия - Татьяна Милях

Барышня должна не шагать, а плыть, Долли! — наставляла Ирина Михайловна, наблюдая за её походкой. — Твои плечи должны оставаться неподвижными, а взгляд при этом выражать безмятежное спокойствие.

В конце концов, упорство и бесконечные уроки дали свои плоды: постепенно воровская порывистость Дарёны сменилась вкрадчивой грацией, её резкие жесты сделались изящными, а голос окреп и обрёл те самые мягкие, певучие интонации, по которым в свете узнавали настоящую «породу». Единственное, что Ирине Михайловне так и не удалось до конца искоренить, — это слишком прямой, пронзительный взгляд изумрудных глаз, в которых порой всё же мелькал прежний колючий огонёк Графини.

Длинными вечерами, когда дневные заботы оставались позади и в гостиной зажигали свечи, помещица Кошелева вместе с подопечной занималась рукоделием, читала вслух книги или коротала время за карточным столом.

Страсть к игре охватила Россию подобно моровому поветрию, и если раньше карты оставались забавой столичных щёголей, то теперь и в провинции дворяне просиживали за зелёным сукном от зари до зари, забывая о еде и сне. Выиграть состояние или спустить в одночасье родовое имение уже не считалось чем-то из ряда вон выходящим, и Ирина Михайловна хоть и ворчала на «устрашающий размах» столичной моды, но всё же заставляла Дарёну заучивать правила виста и бостона, говоря, что барышне не пристало сидеть истуканом, когда всё общество занято игрой.

— Надеюсь, милая, ты сохранишь холодную голову, когда окажешься в большом свете, — наставляла она подопечную, тасуя колоду. — Азарт — плохой советчик для любого человека и тем более для воспитанной девицы.

— Не беспокойтесь, Ирина Михайловна, карты не вскружат мне голову, — совершенно искренне отвечала Дарёна и, вспоминая свои проделки с Цыганом, мысленно усмехалась.

Да, азарт был ей неведом, зато была ведома математическая точность. Её память цепко фиксировала положение каждого туза, дамы или короля, а пальцы, казалось, сами знали, как, не глядя, сдать нужную карту.

Чтобы не растерять сноровку, Дарёна порой развлекала прислугу безобидными фокусами, заставляя карты исчезать в воздухе и появляться за ухом у изумлённого мальчишки слуги, вызывая у челяди восторженный шёпот: «Чисто ведьма!» Правда, увидев представление подопечной, Ирина Михайловна не одобрила подобное развлечение:

— И где же ты, милочка, набралась таких штук? — она подозрительно прищурилась, когда Дарёна в очередной раз заставила карту «испариться». — В приличных домах девицы так руками не мельтешат. Это забавы площадных фигляров.

Дарёна ни на секунду не смутилась, сохранив на лице выражение кроткой невинности.

— Простите, сударыня. Это всё старый Лука, что у тятеньки в доме за часами да механизмами следил. Он большой мастер был по части хитрых секретов. Бывало, когда чинит музыкальный ящик, покажет мне пару фокусов, чтобы я не скучала, пока он делом занят. Говорил: «Смотри, Дашуня, внимательно, глаз должен быть острым, а рука твёрдой». Вот я с детства и привыкла так пальцы разминать.

— Механик, стало быть... — Ирина Михайловна удовлетворённо хмыкнула. — Да, нынче модно стало всякие диковины в домах держать. Однако смотри мне: в свете свои фокусы не показывай, не то решат, что ты из бродячих циркачей.

Пряча лукавую улыбку, Дарёна послушно склонила голову, но, следуя наказу хозяйки, стала более осторожной.

Наблюдая за успехами юной барышни, Ирина Михайловна не могла на неё нарадоваться. Порой она ловила себя на мысли, что и впрямь жалеет, что Даша не приходится ей кровной роднёй. Именно так мадам Кошелева и представляла её соседям:

— Наша дальняя родственница, Дарья Михайловна. Бедняжка совсем осиротела, вот я и взяла её под своё крыло.

— Благостное дело вершите, голубушка. Господь воздаст по заслугам, — одобрительно кивали почтенные соседки, но стоило хозяйке удалиться, как за её спиной начинали шушукаться. Местных сплетниц не на шутку занимало, отчего у девицы то же отчество, что и у покойного родителя мадам Кошелевой.

— Не иначе старый барин перед тем, как преставиться, грешным делом какую дворовую девку обрюхатил, — шептала одна из кумушек. — Вот Ирина Михайловна теперь со сводной сестрицей и возится.

— Да, она ведь душа безгрешная, — вторила ей другая, — всех привечает. Вон, до этого с крестником братца своего, Арсеньева, нянчилась, а теперь за эту взялась...

Хотя досужие пересуды и доходили до Ирины Михайловны, но она считала выше своего достоинства вступать в споры. Пусть себе люди тешатся, лишь бы легенда крепла.

Господин Арсеньев в поместье больше не являлся. Служебные дела не позволяли отлучиться из Москвы, но он регулярно справлялся об успехах Дарьи и исправно высылал необходимые суммы на её обучение.

Так, в трудах и тишине, незаметно пролетели три года...

***

В солнечный майский день Дарёна вместе с Ириной Михайловной сидела в саду под тенью цветущих яблонь и под аккомпанемент жужжания первых пчёл, занималась рукоделием, как вдруг прибежавшая горничная выпалила:

— Барыня! Там господин Арсеньев пожаловали!

Услышав новость, Дарья вспыхнула и порывисто вскочила с места, но мадам Кошелева остановила её одним холодным взглядом.

— Чему я тебя учила, Долли? — спросила она.

Замерев, Дарёна сделала глубокий вдох и медленно расправила плечи:

— Барышня не должна выказывать суеты. Нужно нести себя с достоинством, — ровным голосом ответила она, принимая подобающий смиренный вид.

— Правильно. А теперь идём. Будем считать, что это твой первый настоящий экзамен.

Егор Захарович уже шёл по садовой тропе, когда, увидев сестру, расплылся в улыбке.

— Опять вы, Егор Захарович, как снег на голову! — воскликнула Ирина Михайловна и, осуждающе покачав головой, тоже улыбнулась. — Я ведь в простом чепце, по-домашнему...

— Ирина Михайловна, к чему церемонии? Вы и в домашнем платье выглядите истинной королевой!

— Ах, ваши слова да Богу в уши, — рассмеялась она, протягивая брату руки. — Признаться, соскучилась я по тебе, Егор. Думаю, и не я одна.

Поцеловав руки сестры, Арсеньев перевёл взгляд на девушку, стоявшую за её спиной. Сначала его лицо выражало лишь вежливое любопытство, но через мгновение его брови взлетели вверх.

— Неужели эта прелестная особа... наша Дарья? — выдохнул он, во все глаза разглядывая изящную фигуру в строгом платье цвета весеннего неба.

— Она самая! — горделиво улыбнулась мадам Кошелева.

Плавно поведя рукой, Дарёна опустилась в безупречном, глубоком реверансе, её лицо при этом оставалось спокойным, а взгляд — кротким.

— Здравствуйте, Егор Захарович. «Очень рада видеть вас в добром здравии», —произнесла она на французском без тени того московского говора, что выдавал в ней когда-то уличную девчонку. — Надеюсь, дорога не сильно вас