Освободить 10-го - Хлоя Уолш

— Так и есть, — с улыбкой подтвердил Гибси, но тут же нахмурился.

— Подожди-ка. — Он подозрительно прищурился и посмотрел на Фели. — Ты же не пытался подкатывать к Клэр, когда бегал в поисках девушки?

— Нет, Гибс, — рассмеялся Фели. — Даже в голову не пришло бы.

— Вот и продолжай не мечтать об этом, — предупредил Гибси. — Потому что я не такой уравновешенный, как он. — Он указал на меня, не отводя взгляда от Фели. — И я тебя прикончу, Патрик Десмонд Фели. — Гибс провёл пальцем по горлу. — Не ведись на это ангельское личико, — продолжил он, показывая на себя. — Под ним прячется убийца. Убийца, который тебя грохнет, если попробуешь увести мою Клэр-Бэр, понял?

— Понял, Гибс, — ответил Фели, стараясь не захихикать, в отличие от меня. Я еле сдерживал смех, прижимая ладонь ко рту.

— Клянусь тебе, что никогда не посягну на твою Клэр-Бэр, — добавил он с насмешливым тоном.

— Вот и хорошо, — удовлетворённо сказал Гибси. — Потому что я бы очень по тебе скучал, если бы пришлось тебя убить. — Улыбаясь, он начал махать пальцем между нами. — А теперь — миритесь.

Подавив стон, Фели повернулся ко мне:

— Прости, что не сказал тебе про Лиззи. — Он шумно выдохнул, прежде чем добавить: — Я уже получил свой ответ, и больше не буду её звать. Не если она тебе настолько дорога.

— Так и есть, — ответил я всё ещё раздражённо, но готовый оставить это позади, если он тоже. — И я не трус, — добавил я, чувствуя необходимость себя оправдать. — Я просто… собираюсь с духом. — Ладно. Ты собирайся, а я буду держаться в стороне. — Фели криво усмехнулся и протянул мне руку. — По рукам?

— Да, чувак, — ответил я, пожимая его руку. — По рукам.

УСИЛИВАЮЩИЕСЯ ЭМОЦИИ И СТРАТЕГИИ

СОВЛАДАНИЯ

Лиззи

15 ноября 1998 года

Впервые я взялась за нож прошлой весной — это случилось случайно, когда я чистила яблоко. Лезвие скользнуло по подушечке пальца, и мгновенно хлынула боль, а за ней — кровь. Но вместе с этим пришло странное чувство ясности. Я хорошо запомнила тот день — он был плохим. А потом стало чуть легче.

В следующий раз я причинила себе боль почти случайно — с миской кипящей овсянки. Помню, будто это было вчера: я сидела на диване с горячей миской на коленях, смотрела на кашу, и медленно наклонила миску, позволяя себе почувствовать обжигающий ожог на ногах. Густая, раскалённая каша просачивалась сквозь колготки, обжигала кожу, словно тысяча иголок.

Боль была мгновенной. И она была прекрасной.

В третий раз это уже не было случайностью, хоть выглядело вполне правдоподобно. Я специально села у камина в ночной рубашке, вытянув ноги к огню, и сидела неподвижно, каждый раз, когда на мои голые ноги падали искры. Только когда кусок раскалённого угля попал на край рубашки и поджёг её, семья заметила, что я делаю. Даже тогда, срывая с меня пылающую ткань, никто не задал лишних вопросов — они списали всё на беспечность ребёнка, сидящего слишком близко к огню.

До этого я раздирала кожу ногтями или обжигалась в ванне, когда давление в голове становилось невыносимым. Но ничто не давало такого покоя, как острое лезвие.

С тех пор я стала рабой боли.

Временного избавления.

От той боли, которую никто не видел.

От боли в моей голове.

Я тщательно скрывала шрамы — носила браслеты до локтей и мешковатую одежду. Я берегла свою тайную отдушину как нечто, от чего зависела моя жизнь, потому что, если быть честной, в худшие дни — так и было.

Моим оружием стал нож, а моим полем битвы — собственное тело. Я вела войну внутри себя, уничтожая те части, которые нельзя было исцелить. Сначала — внутренняя сторона бёдер. Когда там не осталось места, я перешла к животу, потом к груди, а в итоге — к запястьям. Временное облегчение от внутренней пытки стало для меня игрой с ножами, пока другие девочки играли с куклами. Я умела прятать следы. Резала ровно настолько, чтобы стало легче, но не так, чтобы это заметили. В конце концов, именно внимание когда-то и стало началом всей этой войны.

И я не чувствовала вины.

Я делала это ради себя.

Я пыталась выжить — и, наконец, нашла способ прожить день, не желая умереть.

***

— Что случилось? — в десятый раз спросил Хью, с тех пор как я пришла к нему. — Я вижу, что-то не так.

Мы сидели в его домике на дереве. По идее, должны были читать, но вместо этого он волновался. За меня.

— Хью, у меня всё нормально, — в десятый раз ответила я. — Перестань переживать.

— Не могу. — Он потянулся и провёл пальцем по переносице. — Когда ты тревожишься, у тебя тут появляется маленькая морщинка.

— Правда?

— Да, она еле заметная, но есть, — объяснил он, взглянув мне в глаза.

— Так что я знаю, что тебя что-то беспокоит.

Я тяжело вздохнула — знала, что он не отстанет, — и призналась:

— Это из-за кошмаров.

В его глазах появилось беспокойство.

— Они снова часто снятся?

Я кивнула.

— А та женщина? — Он не усмехнулся и не посмеялся. Он действительно переживал. — Ты её тоже видишь?

— Мне нельзя об этом говорить. — Это злило отца, а я не могла позволить себе лишний раз нарываться. — Ты же знаешь. — Ты можешь рассказать мне всё, — упрямо сказал Хью. — Я хочу услышать, Лиззи.

Я скептически приподняла бровь:

— Ты хочешь услышать о моих ментальных галлюцинациях? — Ты не сумасшедшая, Лиззи. — Он взял меня за руку и усадил себе на колени. — И не бредишь. — Обняв меня крепко, прижал к себе. — Но, возможно, ты слегка чудная.

— Придурок, — фыркнула я, толкнув его в живот локтем. — Знаешь, что говорят про чудиков?

— Что они тянутся к другим чудикам? — с улыбкой предположил он.

— Наверное, поэтому я так от тебя без ума.

Моё сердце пропустило три удара