Пламя ада - Кармен Мола

– Наш долг – если не остановить катастрофу, то хотя бы отсрочить ее, насколько это возможно, – стоял на своем Боада. Его взгляд потемнел, он говорил, будто превозмогая боль. – Мы прекрасно знаем, на что способны негры, стоит спустить их с цепи. Они превращаются в диких зверей, вроде этого Рикардо. Знаете ли вы, что он сделал с вашей кузиной? Вам известно, при каких обстоятельствах умерла Амалия? Этого, кажется, достаточно, чтобы вы изменили свое мнение.

– Изменить мнение может лишь неуверенный человек, а я приехал в Гавану с уже принятым решением. – Пайк огляделся с таким видом, будто стоял на сцене и готовился произнести главный монолог в пьесе. – Через две недели я отправлюсь на сахарный завод «Санта Роса», который теперь принадлежит мне, и освобожу рабов. Вы все приглашены. Думаю, этот день войдет в историю острова.

Освальд Пайк подозвал официантов и попросил наполнить бокалы собравшихся. Плантаторы, политики, военные чокались с застывшими улыбками на губах, а в душе у них бушевала буря. Все пытались представить себе последствия громкого решения Освальда. Возможно, остров ожидает потрясение. На заводах начнутся бунты, в казармах зазвенят сабли, в газетах станут печатать призывы последовать примеру Пайка… Отмена рабства и независимость – время от времени это глубинное течение вырывалось на поверхность. В последнее время оно стало набирать силу, игнорировать его становилось все труднее. Правительство будет вынуждено дать жесткий отпор. Начнется война.

Пили наскучили разговоры. Она соглашалась, что грядущая неделя станет исторической, но лишь потому, что «Цветок тыквы» должен был вернуться на сцену «Виллануэвы» с новым составом. Ее знакомство с Пабло Пильдайном прошло прекрасно – актер ей очень понравился. Они встретились на званом обеде у Леонор и Кандидо, куда был приглашен и Ортис Тапиа, автор пьесы. Пили уже несколько дней усердно репетировала, но волнение не проходило.

– Почему бы нам не сбежать с этого ужасного вечера? – предложила Леонор, уведя подругу подальше от спорящих мужчин.

– Отлично! Покажи мне место повеселее. Наверняка здесь такие есть. Мне будет полезно выпить немного рома и потанцевать, чтобы забыть о премьере.

– Есть идея получше: я отвезу тебя к моему другу. Правда, не уверена, что могу его так называть – он оскорбляет меня при каждой встрече…

– Звучит не очень весело…

– Он все время ворчит, но, думаю, мои визиты его развлекают. Он великий драматург. Я приглашу его на твою премьеру. Думаю, он сможет дать тебе какой-нибудь полезный совет.

Леонор отыскала Кандидо взглядом: ее муж был увлечен разговором с Боадой и другими плантаторами. Мужчины собрались в круг и выглядели так, будто что-то задумали. Направляясь к выходу, девушки прошли мимо греческой скульптуры, и Леонор вдруг с удивлением заметила за ней Освальда Пайка. Он курил, улыбался, а его маленькие голубые глазки перебегали от одной из групп, беседовавших в саду, к другой.

– А этот писатель точно здесь живет? – уточнила Пили.

Атмосфера на улице Бомбы нисколько ее не испугала. Они уже столкнулись с двумя вызывающе одетыми женщинами, которые вели за собой мужчин. Какой-то незнакомец, стоящий на углу, грубо приказал им подойти ближе, на что получил от Пили не менее грубый жест. Леонор поспешно увела подругу прочь, пока дело не приняло серьезный оборот. Она толкнула дверь в дом Пардиньяса и провела Пили вверх по лестнице.

Леонор не терпелось снова увидеть писателя – она не навещала его с последних месяцев беременности.

– Аквилино очень своеобразный человек, – предупредила она Пили. – Он мог бы занимать более выгодное положение, но предпочел жить в грязи, чем продавать свой талант.

Пили шагала за ней по узким кривым ступеням. Леонор постучала в дверь, но ей никто не ответил.

– Он должен быть там. Странно, что он оставил Тимотео одного.

От проститутки, живущей на первом этаже, Леонор узнала, что друга Пардиньяса зовут Тимотео и что он очень болен: Аквилино посвящал свои дни не только писательству, но и заботе о нем.

Продолжать стучать в дверь было бесполезно, поэтому подруги спустились к Кармине. Странная скорбная атмосфера, царящая на первом этаже, насторожила Леонор. Кармина уклонилась от ответов на вопросы об Аквилино и пригласила их войти. Пили не скрывала своей неприязни – квартира проститутки была столь грязная и неопрятная, что в ней было трудно отыскать место, чтобы присесть. Кармина налила им слабый кофе и предложила ром, от которого они обе отказались. Кармина же сделала большой глоток прямо из бутылки.

– Тимотео умер несколько месяцев назад, – в конце концов сказала она. – Этого следовало ожидать, он был на пороге смерти, но… Аквилино потерял голову. Я никогда не видела его пьяным, но с тех пор он пил не просыхая и редко бывал трезв… Мне показалось, бедняга спятил и начал видеть призраков. Я слышала, как он кричал по ночам, будто разговаривал с духами… Твердил, что они придут за ним и убьют. Что ему вскроют голову и вынут мозг…

– Ему? – переспросила Леонор.

– Он потерял рассудок. Тимотео… думаю, он был последним важным для Пардиньяса человеком. – Кармина впилась в них взглядом. – Любовь может приносить страдания… Я вот никого не люблю, потому что знаю: если у тебя отнимут того, кого ты любишь, ты заболеешь, как Аквилино, – сказала Кармина. – Ему все время казалось, что его преследуют… Мне было за него страшно. Однажды утром он пришел сюда, принес стопку бумаги и сказал, что у него хотят это украсть, но кому нужно красть пьесу? Хотите взглянуть? – Она встала и выдвинула ящик стола.

Леонор взяла из ее рук пьесу, которую Пардиньяс писал: «Королева-рабыня». Примерно шестьдесят страниц, напечатанных на машинке и перевязанных шпагатом. Леонор с грустью смотрела на них. Однажды она читала вслух сцену из этого текста. Ее чтение понравилось автору, и тогда это показалось Леонор чудом.

– Могу я оставить ее себе? – спросила она.

– Да… Если Аквилино вернется за ней, я скажу, что ты ее забрала. У тебя она будет в большей безопасности, чем здесь, со мной. Сюда в любой момент может зайти кто угодно.

– Не беспокойся. Ты знаешь, куда мог пойти Аквилино? Я бы хотела поговорить с ним.

– Куда угодно! Он же пьян. Поищи в тавернах, в трущобах, в любых захудалых притонах. У него проблемы, это точно…

Пили глубоко вздохнула, когда они с Леонор вышли на улицу.

– Ты же не хочешь, чтобы мы пошли в таверну в порту?

Леонор понимала: разыскивать писателя на дне гаванской жизни бесполезно. Она не знала трущоб, о которых говорила