Пламя ада - Кармен Мола

в американские газеты. Подобный скандал мог бы все изменить. Но удача оказалась не на ее стороне. Корабль, на котором ее родители плыли во Флориду, потерпел крушение, бумаги и людей поглотил океан.

– Это большая потеря. Но при чем здесь я?

– Вскрыв завещание сеньориты Бру, я обнаружил, что существует копия этих бумаг. Она спрятана в алом секретере. Амалия знала, как все это опасно, поэтому и написала обо всем в завещании. Она хотела довести дело своих родителей до конца. И это…

– …стоило ей жизни.

– Последние несколько месяцев я обыскивал ее дом и сахарный завод, но не нашел никакого алого секретера. Возможно, Амалия перепрятала бумаги… Я не знаю, где они! Но их нужно отыскать. Через две недели на острове произойдет то, что полностью все изменит. Идеальное время, чтобы предать огласке то, о чем говорится в рукописи.

– Это ничего не меняет, адвокат. Люди постоянно говорят о плантаторах, которые собираются освободить рабов, и о политиках, которые вот-вот примут новые законы… Но проходят месяцы, а все остается по-прежнему. Да, на некоторых сахарных заводах произошли беспорядки, но беглецы в горах голодают. Мы ждем. Время идет, но ничего не меняется.

– Наследник Амалии Бру – настоящий американец с юга Соединенных Штатов. Его зовут Освальд Пайк. Он собирается освободить рабов «Санта Росы», как этого хотела Амалия. Это произойдет через две недели и вызовет огромный переполох. Если мы воспользуемся случаем, чтобы раскрыть злодеяния на восточном сахарном заводе, все изменится. Но для этого нужно найти рукопись. У нас мало времени.

– Как ты думаешь, где она?

– Мне приходит в голову только одно имя. Леонор Морелл, лучшая подруга Амалии Бру.

Имя Леонор прозвучало так, словно адвокат под конец игры выложил козыри на стол. Мауро хотел бы, чтобы одна из птиц, щебечущих на дереве, ухватила это имя клювом и улетела прочь, далеко-далеко.

– Ты адвокат ее мужа, вряд ли тебе так уж сложно с ней связаться.

– Так именно поэтому она мне и не доверяет. Я борюсь за независимость Кубы, но Леонор об этом не знает и должна оставаться в неведении. Так безопаснее. Но если кому и известно, где рукопись, то только ей.

– Я наименее подходящий для этого человек. Даже не проси.

– Я знаю подробности. Ты не единственный, с кем я говорил о твоей группе беглецов.

– Эмилиано?

– Однажды он спросил меня о Леонор. Думал, ты захочешь узнать, как она…

Если Лойнас и рассказывал Эмилиано о жизни Леонор, то Мауро об этом ничего не знал. Возможно, друг не захотел бередить рану, которую Мауро так упорно пытался залечить.

– Я не собираюсь возвращаться в Гавану. Ни малейшего желания видеться с этой женщиной. Ты хоть что-нибудь смыслишь в сердечных делах?

– Да, но сейчас не время для любовных историй. На карту поставлена свобода рабов. Если на следующий день после того, как Освальд Пайк освободит рабов, мы опубликуем эту рукопись в газете, эта новость дойдет даже до королевы. Это будут первые реальные шаги к независимости острова. Есть вещи гораздо важнее, чем переживания из-за разбитого сердца.

– Обратитесь к автору рукописи. Я тебе для этого не нужен. А если потребуются истории о пытках, то у беглых рабов их будет с избытком. Хватит, чтобы заполнить страницы всех газет на свете.

– Ты знаешь, что это бесполезно: слова чернокожих рабов не окажут нужного воздействия. Что касается автора рукописи… Полагаю, он человек, достойный доверия, иначе Амалия не стала бы иметь с ним дело, но я не знаю, кто он. А Леонор Морелл может знать, если сеньорита Бру ей рассказала.

Мауро молча смотрел на раскинувшиеся перед ним рисовые поля. Вокруг пели птицы, ветер шелестел в листве. Наконец, не глядя на адвоката, он заговорил:

– Спасибо за помощь и за оружие, Лойнас, но я не смогу смириться с тем, чтобы ты рылся в истории моей жизни, будто в мешке с фасолью. А теперь, если не возражаешь, где лошадь, которую ты мне обещал? Мне пора ехать в Сьенага-де-Сапата.

Адвокат направился к конюшне. Он не собирался заставлять Мауро или упрашивать его. Вскоре один из гуахиро принес им коробку с патронами и два ружья. Мауро на мгновение остановился, глядя на пышный и благоухающий сад за оградой «Ла Герреры». Лойнас подвел к нему лошадь – коричневого пинто в яблоках, с белой гривой. Лошадь выглядела дикой, и Мауро это понравилось.

– Когда ты улыбаешься, у тебя появляются ямочки на щеках… Мауро, это невероятно, – вдруг сказал Лойнас.

– Что именно?

– И то, как ты хмуришься, когда волнуешься… Сын Леонор так похож на тебя.

Внутри у Мауро будто затянулся узел.

– Сын?

– Прелестный малыш, ему всего три месяца.

Мауро почувствовал болезненный укол. Он стоял на вершине муравейника, и по его ноге ползла цепочка красных муравьев.

37

Леонор вышла на улицу Эгидо, которая тянулась параллельно старой городской стене. Она провела несколько утренних часов на рынке на площади Вапор. В ее голове еще звучали крики продавцов майолы, которую покупали на корм лошадям, а в носу стоял гнилостный запах от мясных и рыбных повозок. Леонор ничего не купила и не собиралась посещать ни один кабильдо, сенат, где в разгар карнавала, который уже закончился, пели и танцевали чернокожие. Мир разворачивался вокруг нее, но она не могла прорваться сквозь пелену своего одиночества. Она надеялась проводить больше времени с Пили, но подруга была занята репетициями и все свободное время отдавала Пильдайну. Они уже дважды ужинали во французском ресторане на улице Кубы. Пили наслаждалась флиртом с актером. В Гаване ее хорошо приняли, и она предвкушала премьеру «Цветка тыквы». За нее оставалось лишь порадоваться.

Леонор часами нянчилась с Лопе или просто наблюдала за ним, радуясь каждой улыбке и позволяя маленькой ручке обхватывать свои пальцы. Она решила, что, кроме сына, ей больше никто не нужен. Кандидо перестал предлагать ей прогулки и даже не настаивал, чтобы она сопровождала его на танцах. Он был доволен ролью, которую жена взяла на себя: Леонор сделалась тихой домохозяйкой и занималась только сыном. Она больше не выражала недовольства, не заводила неудобных разговоров и стала призраком себя прежней.

Но бывали дни, подобные этому, когда Леонор бесцельно бродила по улицам Гаваны. Шаг за шагом – пока не почувствует, что устала, и можно вернуться во дворец, и поток мыслей, толкавших ее к краю пропасти, не будет ее преследовать. Леонор не хотела думать о том, кем она стала. Иногда во время своих одиноких блужданий она заходила в таверны в порту.