Одержимые - Витольд Гомбрович

– Пойдем отсюда, – сказала Майя.

Глава XV

О скандальной истории с панной Охоловской мгновенно стало известно всему варшавскому «высшему обществу». Шульк рассказывал об этом направо и налево, а подруги Майи делились шепотом, по большому секрету. Наконец-то раскрылась загадка прекрасной Майи, которая за короткое время успела всех заинтриговать своим непонятным поведением. Влюблена в помощника официанта! Обручена с помощником официанта, которого, кроме всего прочего, подозревают в том, что он стибрил портмоне у Шулька! Толпы ринулись в бар отеля «Европейский», но Лещука там уже не было. На следующий день после бала его уволили – вероятно, не обошлось без вмешательства Шулька.

А Майя внезапно очутилась в полном одиночестве. Компания председательши отвернулась от нее немедленно – дружно, как по команде. Даже Роза отдалилась. Майю больше не приглашали на танцы и вечера. Остались только Малиняк и доведенная до бешенства маркиза. Впрочем, Майя не сердилась. Люди были ей не нужны. Она жила словно в каком-то забытьи.

«Нет! Он не крал! – твердила она себе. – Не крал! Нет! Это невозможно! Как так?! Именно тогда, когда я наконец признала его!»

Но факты убеждали в обратном. Кто же, кроме него, мог украсть?

Однако когда Майя вспоминала, как он танцевал, и, закрыв глаза, снова видела его искреннее, дружелюбное лицо, ей вновь казалось, что это невозможно.

А кража в Полыке?!

Потом Майя восстанавливала в памяти, как грубо, по-простецки, да еще и потея, Лещук ел салат, – и ей становилось ясно, что он чужой, из другого мира, что она о нем ничего не может знать наверняка, что он способен на любую, самую хамскую выходку.

И еще одно видение преследовало Майю: сизые губы на уродливо исказившемся лице. Девушке начинало казаться, что Лещук, должно быть, больной, дегенерат, – чему, впрочем, противоречила его бросавшаяся в глаза прекрасная физическая форма.

Майя совершенно запуталась в этих противоречиях.

Когда сразу после бала она набросилась на него, требуя признания, Лещук поклялся, что не крал. Единственное, что Майя сумела из него вытянуть, – он понятия не имеет, кто подсунул ему портмоне. Но говорилось это каким-то странным тоном. Девушка чувствовала, что он ей не доверяет.

Впрочем, стоило ли удивляться? Ведь она с первой минуты знакомства вела себя с ним, мягко говоря, эксцентрично.

По правде говоря, Майя и сама испытывала к себе все возраставшее недоверие. Скандал на балу, пощечина Шульку, спрятанное в сумочку портмоне – эта череда грубых, вульгарных, непорядочных поступков могла бы вывести из равновесия кого угодно, даже человека внутренне куда более устойчивого, чем Майя. Однако все эти действия были какими-то наивными, унизительными и в то же время ребяческими, почти глупыми.

И снова Майя ничего не могла понять. Ребячество и наивность? Или испорченность и цинизм? Вульгарность и грубость? Какая она и на что способна? Все было неясно, туманно, случайно.

В темном вестибюле «Бристоля» кто-то осторожно взял ее за руку. Она обернулась. Мама.

Пани Охоловская постарела лет на десять. Вокруг рта и под глазами обозначились черточки морщин – это первое, что заметила Майя.

– Ты меня нашла?

Майя не слишком удивилась. Было ясно, что долгое пребывание в Варшаве скрыть невозможно. Она давно готовилась к этой встрече.

– Жена дяди Виктора написала мне, что видела тебя в городе. Я также навела справки в клубе. Сначала думала, что ты уехала во Львов, – быстро говорила пани Охоловская, идя с Майей по коридору к ее комнате. – Говорят, ты служишь секретаршей у Малиняка?

– Да.

– Майя, правда ли, что…

– Что?

Пани Охоловская грузно опустилась на стул.

– Дитя мое, скажи мне! Ты обручилась с ним? Он здесь, с тобой? Это правда – то, что болтают люди?

– Мама, ты слишком переживаешь.

– Слишком? Значит, ты считаешь, что это в порядке вещей?

Майя рассмеялась:

– Уж особенного в этом точно ничего нет!

Она встала перед матерью и заговорила свободно и спокойно, словно в этом всем действительно не было ничего особенного. Майя преодолела свое волнение, не желая, чтобы мать разделяла ее муки. Нет, маме не надо знать подробностей!

И Майя, как всегда немного по-детски, объяснила, что в целом она очень довольна своим побегом из дома и пребыванием в Варшаве. Да, можно сказать, что у нее все отлично! Конечно, она заставила мать беспокоиться, но иногда такие радикальные решения необходимы и идут человеку на пользу. Она устроилась на службу к Малиняку и зарабатывает себе на жизнь. Это ведь хорошо. Кроме того, она узнала разных людей, вошла в светское общество…

– Знаешь, мама, мне кажется, я очень изменилась, – наивно говорила она. – Я сделалась глубже. Стала серьезнее относиться к жизни.

Что же касается Лещука, она действительно с ним встречается и даже устроила из-за него скандал на балу, потому что его обвинили в том, чего юноша не совершал. Она немного опекает его и хотела бы помочь ему с теннисной карьерой, но это уму непостижимо, какие интриги и зависть правят миром спорта. А слухи о помолвке – чепуха! Байки и сплетни. Однако вреда от них никакого, ведь с Холявицким она порвала окончательно.

Пани Охоловская не верила своим ушам. Ей и в голову не приходило, что Майя может так мастерски скрывать свои чувства. Мать ехала сюда с болью в сердце, с тревогой – и вот застает дочь довольной и уравновешенной! Послушать Майю – так можно подумать, будто все у нее просто, само собой разумеется, естественно.

Нет, пани Охоловская решительно не понимала свою дочь!

– Возможно, я скоро вернусь в Полыку, – продолжала Майя как можно более непринужденно. – Вот только, – она покраснела, – эта история… с деньгами… Мама, прости, пожалуйста. Я прекрасно понимаю, что для тебя в твоем положении означает такая сумма. Я откладываю с зарплаты и все тебе отдам, не сомневайся!

– Дитя мое, разве ты не понимаешь, что компрометируешь себя?! Что люди судачат о тебе?!

А Майя, у которой сжималось горло, когда она видела на материнском лице следы пережитых страданий, продолжала твердить себе: «Я обязана ее успокоить! Обязана!»

И она продолжала так беззаботно описывать свое столичное существование, что пани Охоловская устыдилась наконец слез, которые, оказывается, проливала напрасно. Впрочем, она знала Майю достаточно хорошо, чтобы понимать: никакое давление на дочь эффекта не возымеет. Но обещание, что та скоро вернется в Полыку, успокоило женщину.

На прощание мать сказала:

– Есть еще один человек, который хочет поговорить с тобой.

И в комнату вошел Холявицкий.

Пани Охоловская незаметно удалилась. Из двух зол –