Одержимые - Витольд Гомбрович

отстраненно, танцевал сдержанно и чопорно, исполненный уважения к этому ритуалу. Юля выглядела скромной и застенчивой, но счастливой. Заметив их, Майя спряталась за спинами зрителей. Ах, достаточно было взглянуть на Лещука, чтобы все вокруг сразу стало страстным и неистовым, страшным и непредсказуемым, безумным и злым! Оказаться в его объятиях, как та! И, как та, нежно склонять голову на его плечо!

О, как она тосковала! И вновь змея ревности ужалила ее сердце. Ничего больше не существовало в этом зале, одна лишь ее ревность. Ее попранные права. Ее желание отомстить…

Танец закончился. Запыхавшиеся кавалеры отводили раскрасневшихся дам на места и закуривали.

К Майе подошел монтер Владек.

– Вон они! – прошептал парень.

Словно сквозь туман, Майя заметила, что парень обращается к ней почтительно и с некоторой опаской – как к высшей инстанции, к божеству, способному решить его судьбу.

Лещук с Юлей стояли у противоположной стены и разговаривали. Майю отделял от этой пары нескончаемый хоровод дам и кавалеров. Но за мелькавшими фигурами она видела лишь два лица, обращенных друг к другу, улыбающихся друг другу, – и больше ничего.

Девушка направилась к ним, но не напрямик, а кружным путем, скользя вдоль стен, чтобы ее не заметили раньше времени. Но люди расступались перед ней. Оборачивались вслед. Бросали изумленные взгляды. Восклицали:

– Однако! Ну и ну! Эй, ты только глянь!

Майя с яростью осознала, что толпа выдает ее и мешает подойти к Лещуку незаметно. Она думала лишь об этом. А эти двое смотрели друг на друга и все не могли насмотреться!

Очаровательная, полная страсти девушка в бальном платье, с застывшей на губах полуулыбкой была красивее и изящнее всего, что когда-либо – хотя бы даже в кино – видела эта публика. Никогда еще красота не являлась им с такой неодолимой силой. Мужчины таращили глаза. Женщины меркли рядом с Майей, будто свечи, – даже самые привлекательные. И все они с завистью, с болезненным чувством собственной неполноценности смотрели на нее: зачем она пришла сюда, зачем прелестью своих рук подчеркивает несовершенство их рук, своими глазами затмевает их глаза? Зачем только она явилась на их бал?

А Майя завидовала этим простым девушкам, тому, что они такие, какие есть, и тому, что каждая из них может подойти к Лещуку не таясь, открыто, как к своему. О, чего бы только она не отдала за то, чтобы быть такой, как они!

Майя приблизилась к нему. Остановилась за спиной. Теперь, несмотря на шум, она слышала его голос. Когда в последний раз они стояли так близко друг к другу?

В этот момент раздались мощные, тяжелые, ритмичные аккорды – и скрипки запели мелодию танго:

Никто так больше не умеет

Измучить сердце мне, шутя.

Никто так больше не умеет

В толпе растаять, как стемнеет,

И возвратиться год спустя[5].

Толпа теперь была всецело во власти музыки.

Лещук поклонился Юле; они уже собирались обняться и начать танец, когда юноша почувствовал, как кто-то легонько касается его плеча, – и обернулся.

Она!..

Майя стояла неподвижно, безмолвно. Она не произнесла ни слова. Но Юля в ту же секунду поняла, что Лещук для нее потерян. С этим ничего нельзя было поделать. Его отняли у нее!

Юля ошеломленно оглядела этих двоих. Что это за девушка, почему, ах, почему они сразу же стали парой?! Парой! Почему она вдруг оказалась за бортом, одна? Почему они – вдвоем, будто Лещук пришел не с ней, Юлей, а с той?

– Юля! – позвал Лещук, протягивая к ней руки.

Но она, опустив голову, поспешила уйти, исчезнуть в толпе. Владек догнал ее.

– Юлька! – окликнул он.

Девушка разрыдалась; он взял ее под руку и увел куда-то вглубь ресторана.

Майя и Лещук остались одни.

Они ничего не говорили. Просто стояли рядом. И снова между ними повисла ненависть.

Танго бесновалось. Мелодия скрипок взмывала ввысь, чтобы в следующий момент с болезненным, сдавленным стоном рухнуть вниз. Глухие удары барабанов отбивали ритм.

Майя разомкнула губы в улыбке, будто ничего не произошло.

– Потанцуем, – предложила она.

Лещук хотел отказаться, но это было бы невежливо.

– Можно, – ответил он, и они вдруг обнялись, будто делали это не в первый раз.

Юноша держался церемонно, чуть отрешенно. Но постепенно Майя заставила его поддаться ритму. Они присоединились к другим парам. Лещук танцевал так же скованно и осторожно, как прежде с Юлей. Вел партнершу на расстоянии, двигался неуклюже – это выглядело скорее обрядом, нежели танцем. Майя чувствовала его и понимала. Это были… честные движения. Движения порядочного человека из простонародья, исполненного уважения к танцу, наивные, но искренние.

Но Майя внезапно ощутила себя вознесенной на самые вершины музыки – и одновременно низвергнутой в ее самые темные глубины. Превосходная танцовщица, она до поры держала этот свой талант в тайне! И лишь постепенно, исподволь увлекала Лещука в волшебную страну танца, туда, где движение обращается в мелодию, а мелодия – в движение. Уже не он ее вел. Это Майя вела Лещука. И хитроумно, неспешно посвящала его – в пение скрипок, в грохот барабанов, во внезапные, случайные голоса флейт и во все, что происходило в этой музыке.

Никто так больше не умеет

Насмешкой слез моих унять,

Никто так больше не умеет

Своим злодейством покорять[6], —

пела музыка.

А Майя, нахмурив брови, пристально наблюдала, как юноша открывается танцу, – и в безмолвном счастье обнаруживала в нем тонкость, чувствительность, поэтичность, умение слиться со звуком, присущее прирожденному танцору. Откуда он знал все это? Каким чудом понимал? Вот еще, и еще! А теперь такая интонация! И Майя всем своим существом подсказывала Лещуку тайные знаки мелодии, завладевшей обоими.

Музыканты уже заметили эту пару. Возможно, их поразило «сходство» этих двоих, а может, их танец сам по себе – но, как бы то ни было, оркестр вдруг заиграл по-новому, выразительнее. Он обрушил на танцоров напряженную волну звуков, которая несла и захлестывала их. Иначе звучали теперь флейты. Иным стал голос саксофона, а скрипки и виолончель, будто опьяненные собственной красотой, словно наслаждались соревнованием друг с другом.

Когда танцую с ним, немею,

Губами белыми молю,

В глазах темно, но я не смею

Промолвить страстное: люблю[7].

Зал раскачивался и плыл. Майя ли с Лещуком заразили другие пары, передалась ли остальным их самозабвенность? Было в этом что-то ошеломляющее, что