Одержимые - Витольд Гомбрович

Их нарядная группка вошла в шумный зал, где кружились в вальсе пары. Вокруг танцующих гомонила публика. Над головами парили воздушные шары.

– Ого! Сколько знакомых лиц, – проговорила Кшиская, заметив среди гостей тех, кто обычно обслуживал ее в любимых ресторанах и кафе.

– Еще бы! – ответил Шульк. – Это благотворительный вечер в пользу каких-то курсов для мальчиков на побегушках или вроде того.

– Но это же настоящий бал! – наивно воскликнула Кшиская. Ей показалось странным, что официанты могут производить такое приятное впечатление. В ресторанах она их привычно не замечала. А тут вдруг их повседневные рабочие фраки выступают в роли бальных, нарядных. Кроме того, по долгу службы приученные маневрировать в толпе, эти люди двигались особенно свободно и изящно. В них ощущалась дисциплина ежедневного труда, которая выгодно отличала их от избалованной и чаще всего претенциозной публики, с которой обычно общалась Майя. Эти веселились легко и непринужденно; искушенные в развлечениях, которые наблюдали изо дня в день, они умели держать себя в узде, сдерживать импульсы и порывы.

А вот Шульк страдал «комплексом официанта». Он был из тех завсегдатаев ресторанов, которые особенно изощренно издеваются над обслугой. Любил сполна использовать привилегированную позицию посетителя, который всегда прав и чьи капризы должны исполняться. В ресторане Шульк требовал, чтобы его «хорошо обслуживали». Ему нравилось, что стоит пальцем пошевелить – и является подобострастный официант. Он не скупился на чаевые, но только чтобы непременно чувствовать себя хозяином положения. Кроме того, ему нравилось муштровать официантов – он считал это своей культурной миссией и, убежденный в собственной непогрешимости, критиковал их непримиримо и сурово:

– Я жду!

Вид танцующих подействовал на Шулька, как красная тряпка на быка. Он раздраженно разглядывал публику и наконец буркнул презрительно:

– Плясуны!

И в чем-то был прав.

Лишь при ближайшем рассмотрении становилось заметно, сколь разношерстная публика заполнила зал. Официанты и официантки составляли лишь малую часть гостей. Бал был мероприятием благотворительным, куда мог прийти любой желающий – требовалось лишь быть прилично одетым.

Парикмахеры и лавочники, стенографистки и служащие, пролетарии и мещане, «народ» и «господа» – все это смешалось в едином порыве, отдавшись всемогущей мелодии вальса.

Что за свадьба без ба-ла,

Все заждались сигна-ла,

Чтоб отплясывать в такт,

Только что-то не так…

Ведь невеста пропа-ла![4]

Широко раскрыв глаза, Майя вглядывалась в это необычное зрелище.

В то время как ее спутницы плоско шутили и искали поводы высмеять собравшихся, девушку эта картина поразила до глубины души. Она смотрела, словно завороженная, будто все происходящее касалось ее лично.

Гордая, надменная барышня глядела на не слишком умело танцующую публику, на разношерстные наряды, на все эти недочеты и промахи, причинявшие ей болезненный дискомфорт. Это было не смешно. Это было – трагично. Майе казалось, что все здесь танцуют для нее, что этот бал насмехается над ней и стыдит ее. Она словно слышала крики: «Майя! Майя! Иди к нам! Пляши с нами! Ты наша! Наша!»

И вдруг она увидела знакомое лицо. Давешний Юлин жених, озираясь, стоял у стены – и Майя снова ощутила укол ревности.

Но Шульк, которому наскучила собственная скука, предложил перейти в соседний зал. Шурша платьями, дамы поспешили следом. Заняли столик в углу у буфета и велели подать вина.

Их компания всем бросалась в глаза. Было видно, что эти люди пришли сюда… да просто полюбопытствовать, а может, посмеяться и кого-нибудь покритиковать. Кое-кто глянул на них неприязненно, но в целом все были заняты собой. Развлекались, словно их тут не было.

– Это было очень бестактно – заявиться в это место, – вдруг сказал Кшевуский. – Я чувствую себя дураком!

– Но почему? – возразил Шульк, развалившись на стуле. – Что такого? Они развлекаются, значит и нам можно!

– Мне кажется, скоро они развлекутся… за наш счет! – парировал Кшевуский.

Его раздражали позерство Шулька, его демонстративная светскость. Но и остальные невольно тоже принялись «играть роль». Дамы слишком хорошо ощущали, что не похожи на женщин вокруг. Каждое движение, каждое слово, каждая гримаса истошно кричали: мы другие, другие! Даже такт их отдавал бестактностью.

– Пойдемте танцевать! – с преувеличенной непринужденностью предложила Роза.

– Хорошо, но только не с вами! – воскликнула Кшиская, обращаясь к мужчинам. – Я хочу потанцевать с Андрашеком. Я его видела! Он здесь!

Андрашеком звали популярного в Варшаве извозчика, под утро развозившего золотую молодежь по домам.

– Смотри, не у-вле-кись им! – пошутил Шульк.

– О, такое только вам может грозить! Для нас, женщин, мужчины из низших слоев не в счет! Они не существуют! Я бы не смогла полюбить крестьянина или рабочего.

– Почему? – спросил Кшевуский.

– Странный вопрос! Вовсе не потому, что я их презираю. Но что у меня может быть общего с таким человеком? Какая духовная близость может возникнуть между нами?

– Но тогда почему мужчины нашего круга иногда женятся, скажем, на своих служанках и живут долго и счастливо?

Иза всплеснула руками:

– Это совсем другое! Мужчина сильнее! Он может поднять женщину до своего уровня. А я, выйдя за рабочего, буду вынуждена опуститься на дно.

– А мне кажется, ты заблуждаешься.

Но Шульк, которого эта дискуссия раздражала, закинул ногу на ногу, продемонстрировав безукоризненные носки, и сказал немного в нос:

– Да хватит уже!

Кшевуский, однако, не сдавался:

– Я вовсе не призываю вас выходить замуж за простолюдинов, – продолжал он горячо, – я максимально далек от подобных сентиментальных историй! Но послушайте, вы же совершенно не разбираетесь в этом, вы не знаете простых людей. Мужчины из разных социальных слоев хотя бы пересекаются в армии или на службе и могут проникнуться друг к другу доверием. А женщины вашего круга, если только они не работают, живут изолированно. Отсюда у вас эти ни на чем не основанные фобии! Для вас жалкий слабак в смокинге и законченный негодяй с ухоженными руками – объект более достойный внимания, нежели порядочный, здоровый работяга. Народ по-прежнему разделен на классы и касты, которые не умеют найти общего языка!

Но эта речь, произнесенная с юношеским пылом, была встречена равнодушно. Никто не рвался продолжать дискуссию.

– Где Майя? – спросила председательша, по обыкновению опекавшая своих питомиц.

– Пошла посмотреть на танцы.

Майя действительно стояла на пороге зала и смотрела.

Танцы и выпивка сделали свое дело. Толпу захлестнула волна веселья. Мощная энергия радости и бесшабашности, энергия людей, которым редко выпадает возможность развлечься, захватывала и увлекала. Для многих швей эта ночь стала ночью мечты.

Майя увидела Лещука, танцующего с Юлей, – в синем костюме, в мягкой голубой рубашке. Он, ведя партнершу чуть