Мы, которых не было - Хелен Либерти

Да потому что любит тебя, дура, и никуда он не денется. Расскажи правду и позволь ему тебя защитить…

— Зелено… — он хочет произнести прозвище, которое дал мне тогда, но сейчас не тот момент.

— Саш, не называй меня так, — резко перебиваю его.

— Почему? — спрашивает он.

— Пока не надо. — он молча кивает.

— Что говорят врачи? — спрашиваю, стараюсь звучать спокойно.

— Твой врач сказал, что у тебя была паническая атака, — отвечает он. — Сильный стресс, организм не выдержал и отключился. Тебе вкололи успокоительное, чтобы привести нервную систему в порядок. Утром должны выписать.

— Хорошо.

Он кивает и продолжает водить своим мозолистым пальцем по моей руке.

Такое простое, почти невинное прикосновение — его пальцы слегка касаются моей руки, — а по телу уже разливается тепло. Оно проникает глубже и цепляет где-то в самой груди.

Странно… Даже тогда, когда между нами были только сообщения, он умел вызывать во мне это чувство. А сейчас, когда он сидит рядом, все ощущается в разы сильнее. Будто каждый нерв проснулся и тянется к нему.

В палате тихо, слышно только наше дыхание и мерное капание капельницы, но мне кажется, что мое сердце стучит оглушительно громко — так сильно, что вот-вот услышит весь этаж.

Мы оба молчим. Каждый в своих мыслях.

Я чувствую, что Саша хочет что-то сказать, но не решается. Он не смотрит на меня, ждет, что я сама скажу ему уйти. И, наверное, это было бы правильно.

Но я не хочу, чтобы он уходил.

Эта мысль дергается, цепляется за ребра и не дает отпустить. Сказать или промолчать. Оставить все как есть или снова вскрыть это и пережить заново.

Я уже знаю, чем это закончится. Стоит только начать — и назад дороги не будет. Дыхание сбивается, горло сжимает, тело само сопротивляется этому разговору. Проще промолчать. Сделать вид, что ничего нет.

Но с ним это не сработает.

Он не отпустит. Если не скажу сама — докопается, вытянет, соберет по кускам. Соколов отступил один раз, но второй… нет.

Я крепче переплетаю наши пальцы, пытаясь зацепиться хоть за что-то. Правда все равно выйдет наружу. Вопрос только — сейчас или позже. И, похоже, я уже сделала выбор.

Даже если мне снова станет плохо — меня откачают. Хотя, скорее всего, откачивать придется Соколова.

Михаила Игоревича давно нет в живых. Бизнес, который он передал Саше, только вырос, и, по логике, угрозы Алексея уже не должны работать. Все-таки пять лет прошло.

— Саш, ты хотел со мной поговорить, — говорю я как можно увереннее, хотя лекарства еще тянут вниз, и голос слегка плывет.

— Да, но я не уверен, что сейчас подходящее время.

— А мне кажется, лучше момента не будет, — отвечаю и провожу ладонью по его щеке, давая понять, что готова.

— Хорошо.

Саша прикрывает глаза и едва заметно касается губами моей ладони. В груди у него рождается тихое довольное урчание, и я невольно улыбаюсь. Кот. Самый настоящий. Опасный, хитрый — и при этом ласковый.

Он нехотя отпускает мою руку, и я сразу чувствую, как уходит тепло. Саша встает, подходит к тумбочке, берет пульт и нажимает кнопки. Кровать медленно поднимается, переводя меня в полусидячее положение.

Саша кладет пульт обратно, возвращается и садится на стул рядом с моей кроватью.

— Расскажи, что произошло в тот день, когда ты решила исчезнуть.

— Не знаю, с чего начать, — выдыхаю я, собираясь с мыслями

— Давай с самого начала.

— Это произошло за две недели до того, как я написала тебе, — начинаю. Каждое слово дается тяжело, возвращаться в тот день совсем не хочется. — В день экзамена по биологии.

— Милен, продолжай.

— Только не перебивай, мне правда сложно говорить.

Он кивает.

— Когда я сдала экзамен, пошла прогуляться по скверу. Настроение было хорошее, я гуляла, ела мороженое, думала, как скоро уеду и начну новую жизнь. А потом ко мне подошел мужчина.

Картинка того дня всплывает перед глазами слишком четко. В груди неприятно тянет, в горле мгновенно пересыхает.

— Он сказал, что я должна прекратить с тобой любое общение. Потому что из-за меня ты можешь не выполнить свой долг перед отцом. А если я не послушаюсь — пострадает моя семья. У него были видео с моим братом и родителями… Он сказал, что одно его слово — и с ними может произойти «несчастный случай».

Голос ломается. Дальше говорить не получается. Слезы текут сами, плечи начинают дрожать от тихих, болезненных всхлипов. Саша крепче сжимает мою руку, а второй ладонью аккуратно стирает слезы с моего лица.

— Тише, — шепчет он.

— У меня не было выбора… — выдавливаю я сквозь всхлипы.

— Кто это был?

— Тебе не понравится мой ответ.

— Я спрашиваю еще раз. Кто это был? — говорит он уже жестче.

Видно, что Саша уже догадывается.

— Алексей… Алексей Сафронов, — тихо произношу я и закрываю глаза.

Саша резко встает, отталкивает стул — тот с грохотом падает. Он отходит к окну, упирается ладонями в подоконник, напряженно смотрит в темноту. Плечи у него каменеют, челюсть сжимается.

— И еще он сказал… — голос снова предает меня, но я заставляю себя продолжить. — Сказал, что я для тебя никто. Что у тебя есть невеста, что это все — просто игра, и я… просто игрушка.

Атмосфера в палате накаляется до предела. Саша буквально кипит от сдерживаемой ярости — плечи напряжены, взгляд темный, а вокруг него будто сгущается грозовая туча.

— Он тебе это сказал?

Я киваю, не открывая глаз. Грохот привлекает медсестру, она заходит в палату, смотрит на нас и на перевернутый стул.

— Все в порядке, — бросает он ровно, но в этом тоне нет ни капли спокойствия. — Задел случайно.

Она кивает и выходит.

Саша поднимает стул, ставит его на место, но сам не садится сразу. Несколько секунд стоит спиной ко мне. Плечи тяжело поднимаются и опускаются, дыхание рваное. Он сжимает кулаки, потом медленно выдыхает, разворачивается и возвращается ко мне.

— Почему ты сразу мне не сказала? — спрашивает уже тише, но голос все еще натянут, как струна.

— Я боялась. И боюсь до сих пор, — голос предательски дрожит. — Если он узнает, что я тебе все рассказала… пострадает моя семья.

Саша медленно опускается на стул рядом со мной и придвигается ближе.

— Я не дам ему даже приблизиться к вам, — глухо произносит он. В каждом слове чувствуется сдерживаемая злость. — Слышишь? Ни к тебе, ни к твоей семье он больше не подойдет. Я этого не допущу.

Соколов тяжело вздыхает и на мгновение