Развод: ты назвал меня базарной бабой?! - Ева Рейн

Людмила осторожно переворачивала плотные страницы, придерживая пожелтевшую плёнку. Кира с огромным бантом, Кира без переднего зуба, Геннадий в смешном бумажном колпаке, который дочь заставила его надеть за столом. На одной фотографии Людмила стояла возле плиты с полотенцем через плечо и смеялась, повернувшись к человеку за кадром. Она не помнила, что именно он сказал тогда, но помнила сам вечер: гости задержались, пирог пришлось разрезать ещё горячим, а после все вместе мыли посуду.

Геннадий наклонился, посмотрел на снимок и напомнил, что пирог немного подгорел снизу. Людмила ответила, что это он вовремя не услышал таймер. Он слабо улыбнулся, и на несколько секунд разговор стал обычным, знакомым, без поиска, кто виноват в сегодняшнем. Она не стала отбирать у прошлого эту короткую лёгкость. Пирог действительно подгорел, они действительно смеялись, и вечером она была счастлива в своём доме рядом с мужем, которого любила.

Дальше попались фотографии со школьного праздника. Кира стояла у окна в светлом платье, сердитая из-за тугих кос, а Геннадий пытался рассмешить её за спиной фотографа. Людмила вспомнила, как гладили платье поздно ночью, потому что дочка в последний момент решила надеть другое, как утром искали белые носки и как она сама потом опоздала на работу. Всё это было утомительным, обычным и дорогим ей. Она отложила несколько снимков в конверт для Киры, написала на нём год и попросила Геннадия посмотреть, нет ли здесь того, что он хочет оставить себе.

Он выбрал две фотографии, где была его мать. Людмила согласилась, предложила сделать копии остальных, если понадобятся, и вернулась к коробке. Среди альбомов лежали открытки, детские рисунки, несколько маленьких украшений для ёлки. Одно Кира сделала в школе из картона и блёсток, и Геннадий когда-то повесил его на самое видное место, несмотря на Людмилины попытки собрать ёлку в одном цвете. Теперь блёстки осыпались на стол. Она смахнула их на ладонь и улыбнулась, представляя, как дочь будет защищать своё изделие даже сейчас.

Вероника заглянула сказать, что ненадолго уезжает отвезти часть вещей. Геннадий кивнул, не предложив помочь, и только спросил, вернётся ли она за остальным сегодня. Та ответила, что вернётся, взяла сумку с пола и вышла. Через некоторое время хлопнула входная дверь. Людмила услышала, как снаружи открыли багажник, затем в доме стало тихо. Она сложила подготовленные конверты в коробку, собираясь перейти к последнему альбому, но Геннадий попросил на минуту остановиться.

— Люда, пока мы здесь вдвоём, я хочу поговорить, — сказал он. Она оставила альбом на коленях и посмотрела на него. — Не про Веронику. С ней мы сами решим. Про дом и про то, что ещё можно не делать.

Людмила почувствовала, как тёплое воспоминание о картонной игрушке сразу отступило. Она уже знала сумму остатка, срок расчёта, предполагаемую передачу покупателю. Знала и то, что Геннадий согласился на всё это сам, когда просил время. Но обстановка действительно действовала: лампа, знакомый стол, альбом у неё на коленях делали невозможным холодное ощущение чужого имущества. Людмила положила альбом рядом и спросила, что он имеет в виду.

— Прости мне эти четыре с половиной миллиона, — произнёс Геннадий. Впервые он сказал это без обходных слов о помощи, взаимных уступках и будущей выгоде Киры. — Долю я продал, деньги отдал. Дом можно оставить, пока всё ещё не закончено. Я больше к рынку не подойду, в дела твои лезть не буду. Живи, как считаешь нужным.

Людмила смотрела на него. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы отделить прямоту просьбы от того, что она означала. Он не предложил, как будет возвращать остаток другим способом, не назвал срок, за который заработает недостающее. Попросил отменить долг, чтобы не терять дом, и в обмен пообещал не вмешиваться туда, где давно не имел права распоряжаться. При этом в его лице был настоящий страх, не только привычная попытка вызвать жалость, и именно это делало разговор тяжёлым.

— Я не уменьшу сумму, — ответила она. Геннадий опустил глаза, и Людмила заставила себя продолжить, хотя хотелось оставить один короткий отказ. — Мы это уже согласовали. Деньги должны вернуться рынку полностью. Я не буду оплачивать сохранение дома за счёт того, что осталось невозвращённым.

— Ты говоришь так, будто это просто чужие стены, — сказал он. Геннадий положил ладонь на стол, возле осыпавшихся блёсток. — Мы здесь столько прожили. Ты сама сейчас фотографии смотрела, улыбалась. Неужели ничего не осталось, ради чего можно остановиться?

Людмила ответила, что осталось много хорошего. Она не собирается выбрасывать альбомы или объяснять Кире, будто все семейные вечера были притворством. Но ни фотографии, ни воспоминания не возвращают денег, которыми он распорядился для себя. Геннадий сказал, что рынок уже работает, люди получают своё, самая тяжёлая часть позади. Людмила услышала в этом почти точное повторение Вероникиных слов в кафе: раз удалось справиться, значит, можно перестать требовать с того, кто создал нужду.

Она напомнила, чем были оплачены первые месяцы. Машина, её собственные средства, работа Галины, терпение людей, которые не получали вовремя обещанного, усилия, чтобы убедить новых торговцев прийти. Всё это случилось не вместо возвращения долга, а потому, что хозяйство нужно было удержать до него. Геннадий выслушал, не глядя на неё, затем сказал, что тоже многое потерял. Долю, привычное дело, отношения с дочерью, спокойствие. Людмила не стала спорить с самим фактом его потерь. Спросила только, почему они снова должны стать основанием для её уступки.

— Потому что ты меня знаешь, — ответил он. В голосе появилась усталость, которую она слышала у него в редкие тяжёлые дни ещё задолго до Вероники. — Ты знаешь, что для меня этот дом. Куда я теперь со всем этим? В маленькую квартиру, с коробками, начинать заново в моём возрасте?

Людмила посмотрела на лежавшие возле её ног пакеты. Весной она уже начинала заново, в небольшой квартире, среди коробок, с документами рынка на кухонном столе. Он тогда не спрашивал, удобно ли ей и куда поставить вещи, только напоминал, что мог оставить меньше. Сейчас повторить его слова казалось слишком лёгким и слишком жестоким способом закончить разговор. Она сказала, что ей жаль, как всё завершилось, но жить ему будет где. Дом придётся продать, чтобы рассчитаться с тем, что он сам использовал.

Геннадий спросил, неужели ей совсем не хочется оставить хотя бы что-то прежнее. Людмила взяла со стола открытку, подписанную Кирой в детстве, и положила