Ночная мелодия - Татьяна Рябинина

В общем, ведет себя точно так же, как слова Дениса, который смотрит на нее из-под капюшона, размахивает руками, говорит, говорит… И ведь она каждое слово слышит, и слова все понятные, только никак не складываются. Не хочет она их понимать. Не сейчас. Через минуту. Когда понять все равно придется.

Алла поглубже спрятала в карманы замерзшие без перчаток руки. Ноготь большого пальца сам собой нашел тонкий ободок на безымянном, зацепился за него, как будто кольцо вот-вот убежит, растает… исчезнет.

— Ты меня хоть слушаешь? Эй?

Алла с трудом оторвала взгляд от мокрого асфальта, подняла глаза — и тут же на ресницы шлепнулся снежный ком. Она сморгнула, вода потекла по щеке.

Мгновение, на которое Алла выпала из времени и пространства, кончилось. Хлопья летели в лицо, словно мухи на падаль, такие же жгуче-холодные, как и то, о чем говорил Денис. Она снова сморгнула, и по щекам потекла уже не вода, а слезы.

— Да прекрати ты! — голос Дениса взлетел и фальшиво сорвался. Тот самый невероятный, бархатный баритон, который заставлял все ее существо петь и звенеть, как идеально настроенную струну. — Ты же знаешь, терпеть этого не могу.

Алла задрала голову, пытаясь загнать слезы обратно в глаза, но туда сразу же насыпалось еще по килограмму снега, потекло сильнее. Она вытащила руку из кармана, чтобы вытереть лицо, Денис перехватил, крепко, до боли сжал пальцы.

— Ну, послушай, — сказал он чуть мягче. — Ну, пойми меня. Хотя бы постарайся.

— Мы позавчера с тобой сидели и обсуждали, куда поедем в свадебное путешествие. Ты что, вчера решил в монастырь податься? Или сегодня?

— Я давно об этом думал, — Денис отпустил ее руку.

— Тогда зачем все это было? Зачем встречался со мной, предложение сделал?

— Я думал, смогу, но… Прости, но что я могу поделать? Мне правда жаль.

— Да, конечно, конечно. Тебе жаль…

Господи, ты меня так испытываешь, или я чем-то перед тобой провинилась еще до рождения? Или правду говорят, что из монастыря обратной дороги нет, даже из иноков? Что счастья уже никогда не будет в жизни?

— Уж кто-кто, а ты должна понимать, что такое монашество. Разве нет? А вот этого ему говорить точно не следовало.

Алла почувствовала, как внутри разворачивается пружина, давно сжатая, туго-туго, но в любой момент готовая распрямиться, разрывая все вокруг. Слезы высохли сами собой.

— Да, Денис, я понимаю, — сказала она тихо. — Я знаю, что такое монашество. А вот ты — нет. Соль земли, да? Если б монахи за весь мир не молились, давно бы уже настал конец света, так? Ну, может быть, сначала так и было. Может быть, и сейчас такие монахи еще есть, но…

— Давай ты не будешь мне лекции читать, — скривился Денис. — Наверно, ты в семинарии училась, а не я?

Алла смотрела на него и не узнавала. Вот с этим человеком она собиралась прожить всю оставшуюся жизнь? Вместе в горе и в радости, в болезни и в здравии? Да он же просто трус!

Ушел от родителей — «Пусть сами разбираются со своими проблемами». Ушел из педучилища — «Я всегда любил малышей, но после первой практики в детском саду понял, что за спиной будут шептаться: мужик-воспитатель, у него явно что-то не в порядке». Ушел из института — «Да кому нужны авиастроители, все за бугром покупают». Ушел из семинарии — «Понял, что не готов быть священником». Тридцать три года — и что? Чтец-алтарник и больше ничего. Не от мира сего, да. Так и сидел бы у нее на шее.

Алла понимала, что сейчас не чувствует боли только из-за переполнившей ее ярости. Это как наркоз. Потом будет больно — очень больно. И очень долго. Уж она-то себя знала. Но как раньше не поняла, откуда ноги растут? Видимо, потому что очень хотелось наконец тихой гавани.

Она вспомнила, как торопилась в храм, чтобы успеть к началу чтения часов*. Остальные прибегали за минуту до возгласа и пели «аминь», стаскивая куртки.

«Ну что за безобразие, — сердилась регент Марина. — Посмотрите на Аллу, всегда приходит первая, сидит, часы слушает».

Только вот Алла не часы слушала, а Дениса — как он их читает. А если вдруг его не было — все уже не в радость, и голос не звучал, и служба тянулась бесконечно, и ноги болели сильнее обычного.

* * *

Три месяца они только здоровались вежливо, если вдруг сталкивались утром на входе. Хор на балконе, алтарники — в алтаре или на солее. Сверху Алле был виден только профиль Дениса — четко очерченный, как на камее. Его голос завораживал и дурманил. Он казался таким одухотворенным, таким… загадочным…

Алла мечтала, что когда-нибудь случится что-то особенное. Ну, например, Марина возьмет ее с собой на требы — на соборование в больницу или на кладбищенскую панихиду. А Денис поедет со священником. И тогда они наконец познакомятся — Алла сомневалась, что он знает ее имя. Хотя вероятность такого знакомства была практически нулевой, Марина брала с собой только кого-то из басов.

Дура, говорила себе Алла, сидела б ты на попе ровно. Не с твоим анамнезом на парней смотреть. Да любой церковный как только твою боевую биографию узнает, тут же убежит с воплями. Беда в том, что из монастыря ты ушла, а в мир так и не вернулась. Зависла между небом и землей.

Но она уже ничего не могла с собой поделать. И даже продумывала какую-нибудь якобы случайную встречу, прикидывая возможные темы для разговора, когда все и произошло. Если чего-то очень хочешь, оно вполне может случиться. Главное — не пожалеть потом.

Февраль, грипп в разгаре. В метро люди в масках, в аптеках сметают порошки и пилюли. Пришла однажды утром Алла на службу, уже часы закончились, а на клиросе никого. Даже Марины нет. Вышел на солею дьякон, посмотрел на балкон с недоумением — Алла только руками развела: никого нет, как видите. Выглянул из Южных врат отец Вячеслав, махнул ей: сама пой.

Не то чтобы боялась — после всего, что с ней было, наверно, уже ничего не могло по-настоящему напугать. Но на солее стоял Денис и наконец-то смотрел на нее.

«Аминь» прозвучал тихо, жалобно и неуверенно. А потом… потом все пошло как по маслу. Службу она знала хорошо, ноты выбирала те, которые нравились. Марина пришла