Ночная мелодия - Татьяна Рябинина

Денис ждал, как обычно, у паперти. Алла не знала, радоваться ей или пугаться. С одной стороны, она была влюблена до одури, а с другой, годы в монастыре… от этого никуда не денешься. Да и слова Лиды о том, что с Денисом что-то не так, тоже не давали покоя.

«И что?» — спросила она, когда Денис привычно подставил ей локоть. Он был гораздо выше, и Алла предпочла бы держать его за руку, но Денис как-то упомянул вскользь, что это ему кажется вульгарным.

«Ты о чем?» — Денис старательно смотрел в сторону, и Алла почувствовала внезапный прилив раздражения. Ну как можно быть таким мямлей, ведь прекрасно знает, о чем с ней говорил отец Вячеслав.

«Ну вот что! — вспыхнула она, едва сдерживая слезы. — Ты уже или вешайся, или освобождай табурет. Сначала подсылаешь ко мне отца Вячеслава, а потом включаешь дурака и делаешь вид, что не в теме».

«Пожалуй… я повешусь, — усмехнулся Денис. — Ты согласна?»

«Нет».

«Нет?! — Денис не поверил своим ушам. — Но я думал…»

«Нет. Сначала нам надо многое обсудить. Может, ты и сам еще не захочешь».

В тот день они долго гуляли по парку. Говорила в основном Алла. Предыдущий опыт подсказывал, что никогда и никому не стоит говорить все. И, тем не менее, были вещи, о которых ему стоило знать. Даже если уже и так знал — но от других, а не от нее.

О своих отношениях с Галиной и о том, как глупо попалась, описывая их в своем интернет-блоге, Алла Денису уже рассказывала. Он тогда просто усмехнулся: «Вот уж правда, язык мой — враг мой». Но по сравнению с другим это было такой мелочью.

Она рассказывала, как пятнадцатилетней девчонкой попала в монастырь вместе с матерью. Это были гладкие, продуманные, неоднократно повторенные для разных слушателей фразы. Как будто читала по уже написанному, а между строчками видела совсем другое. Нет, и сейчас, и раньше она говорила правду. Только эта правда была лишь вершиной айсберга, а под темной водой пряталась огромная глыба мутно-зеленого ужаса, боли и отчаяния. Желтые скрюченные пальцы старца Иоанна, похожие на корни, его скрипучий голос преследовали ее в ночных кошмарах:

«В монастырь, девонька, только в монастырь. Не будет тебе жизни в миру, поверь уж мне, я знаю, я вижу».

* * *

Это был совсем крошечный недавно возрожденный женский монастырь в лесной глуши. Пустынька — так его называли шесть пожилых мантийных монахинь во главе с игуменьей Олимпиадой, родной сестрой старца Иоанна. Они с матерью были там единственными трудницами. На самой тяжелой и грязной работе. Правда, недолго. Уже через неделю Алла приняла постриг в рясофор. Ее желания или согласия никто не спрашивал. После всего, что с ней произошло, она чувствовала себя тряпичной куклой. Делала, что говорили, отвечала, как подсказывали. Рясофорная монахиня, инокиня Ксения…

Еще через месяц матери пришлось вернуться домой в Краснодар. У тетки, с которой остались младшие брат и сестра Аллы, обнаружили рак, и она не смогла больше присматривать за детьми.

Три долгих, бесконечно долгих года… Издевательства, унижения со стороны монахинь и игуменьи. Непосильно тяжелый физический труд. Службы, службы, службы… Иногда ей приходилось проводить на ногах по двадцать часов в сутки. Постоянный голод. Отвращение к своему грязному, дурно пахнущему телу (баня и стирка белья — раз в две недели). Отвращение к себе, грязной и отвратительной твари, которой всей жизни не хватит, чтобы заслужить божье прощение. Именно так ей и говорили.

Она пыталась просить совета у отца Василия, доброго, но невероятно дряхлого и почти глухого старичка, которого привозили служить из ближайшего села. Он внимательно слушал — но слышал ли? — ее жалобы и на все отвечал: «Молись, сестричка, молись!»

Она молилась — как могла и сколько могла, но легче не становилось.

«Не за себя молись, бестолочь, за других молись. За всех. За весь мир, — шипела игуменья, впившись острыми ногтями в спину, с силой тыкая лбом об пол. — Для этого мы здесь — чтобы молиться за всю ту сволочь, которая не может и не хочет это делать сама. О себе забудь. Тебя нет!»

«Но разве мы не должны любить тех, за кого молимся?» — шептала сквозь слезы Алла-Ксения.

«Умная, да? Сто поклонов. Нет, двести. На солее. При всех. Чтобы знала, как перечить настоятельнице».

Постоянная боль в ногах и в спине. Постоянная резь в пустом желудке. Зуд грязной, раздраженной кожи. И отчаянье — черное, как навоз в коровнике, который приходилось выгребать каждый день. Черное, как дыра вонючего сортира, который она чистила без конца. Черное, как могила, о покое которой мечтала, когда ночью от усталости не могла уснуть.

Она всегда знала, что монастырь — это совсем не то романтичное место из кинофильмов, куда удаляются от несчастной любви лечить разбитое сердце. Знала, что это тяжелый, очень тяжелый труд, далеко не каждому под силу. Что надо прожить в нем не один год, чтобы понять, сможешь ли принести себя в жертву, отказавшись почти от всего, что окружает обычного человека, ради близости к богу. Но даже не представляла, что святое место могут превратить в такой страшный… концлагерь.

«Лукавый-то, он всегда около святых мест бродит», — вспоминала она Куприна.

Единственной отдушиной было богослужебное пение. Алла в воскресной школе пела в детском хоре, неплохо знала службу. У нее был слабый, еще совсем девчоночий, но чистый голос, и мать Фотиния, регент и единственная певчая, иногда брала ее с собой на клирос.

«Господи, если я могу хоть что-то попросить для себя, — молилась Алла, свернувшись клубочком на жестком топчане, — можно мне больше петь? Я знаю, что никогда не выйду отсюда, что для всего мира я умерла. Знаю, что должна просить о других, но все-таки… Мне больше ничего не надо. Я буду работать, буду молиться, пока не умру по-настоящему. Только сделай так, чтобы я могла петь».

* * *

И все же из монастыря Алла ушла.

В тот день ей исполнилось восемнадцать. Она бы и не вспомнила, если б не посетитель, которого игуменья сначала никак не хотела к ней пускать. Но тут нашла коса на камень. Ее дядя, муж покойной тетки Анны, был человеком в краю непоследним, напористым и пробивным, знакомым с самим митрополитом. Пара-тройка телефонных звонков, и вот они уже сидят в пустой трапезной, а перед ними на столе поднос с чашками бледного чая и блюдцем окаменевшего еще в прошлом веке