Ночная мелодия - Татьяна Рябинина

— Алла, тебе было пятнадцать. Разве ты предлагала им тебя трахнуть? Нет? Значит, они насильники, а ты жертва.

— Масечка, тебе в пятнадцать лет одна отдельно взятая сука засрала мозг тем, что каждый человек — грязная тварь. А мне, наоборот, куча народу вливала, что одна отдельная взятая Алла — шлюха, которой не место рядом с приличными людьми. Включая мать. Она, конечно, не так грубо выражалась, но посыл был ясен. Что я сама виновата и вообще могу плохо повлиять на младших.

Откинувшись на спинку стула, Алла смотрела в потолок, а Маська сжимала ее руку, словно подбадривая: говори, я знаю, тебе это надо, я слушаю.

— Я только девятый класс закончила. У моей подруги был день рождения. Собрались с одноклассниками у нее дома. Элька предложила поехать в клуб. Девчонки все такие были… взрослые. На вид, конечно. Меня уговорили. Переодели в мини, причесали, накрасили — сказали, что иначе со мной не пустят, уж больно вид детский. Пролезли. Уболтали каких-то взрослых купить нам коктейлей. Меня сразу повело. Стало плохо, сказала, что домой поеду. Элька со мной вышла. Остановилась рядом тачка, девочки, садитесь, подвезем. Я отказываюсь, а она: да это нормальные парни, я их знаю, ничего они нам не сделают. Ну я и согласилась.

Алла сглотнула слюну, вдохнула глубоко.

— Привезли в лесополосу, вытащили. Элька вырвалась, убежала, а меня по голове треснули. Очнулась — платье порвано, вся в крови. Выбралась к шоссе, мужчина какой-то остановился, отвез в больницу. Две недели там пролежала. Потом оказалось, что беременна. Аборт? Как можно! Теперь это твой крест, неси. Потом выкидыш, осложнения всякие. Сказали, что вероятность беременности в будущем очень маленькая. Сколько, Мась, на меня грязи вылили, не представляешь.

— Поверить не могу! — Маська встала, прошлась по кухне туда-сюда. Руки чесались от бессильной ярости. — Как будто прошлый, нет, позапрошлый век.

— Не можешь? А зря, — усмехнулась Алла. — Но это еще не все. Я тогда в какой-то ступор впала. Часами сидела и смотрела в одну точку. Матушке бы меня психологу показать, а она поволокла к старцу. Да какой там психолог, для таких, как она, это слово — ругательное. Был там у нас на Кубани такой… якобы старец Иоанн. Жуткий тип. Я потом уже узнала, что с него вообще сан сняли. Но такие вот из пушки в голову убитые его почитали… прямо как пророка. Шагу не делали без его одобрения. Скольким людям он жизни сломал!

— Все равно не понимаю! Вот как хочешь! Дикость просто дикая.

— Мась, ты в церкви выросла — и не понимаешь. А представь, какая это дичь для тех, кто вообще не в теме. Мой дед по отцу был священником, правда, еще до моего рождения умер. Мать тоже из верующей семьи. Но когда отец погиб, ее реально по фазе сдвинуло. Если б не дети, она сама бы в монастырь ушла.

— Трындец… То есть тебя даже не спросили, хочешь ты или нет?

— Да нет, спросили. Я согласилась. Поверила, что так действительно будет лучше. Как и ты поверила, что человек — это звучит… жалко. Сама же сказала, не сражаются с тем, во что не верят. А у меня даже сил не было сражаться. И потом… я тогда представить не могла, что мужчина до меня дотронется.

— Ну ты даешь! — Маська закатила глаза к потолку. — Можно подумать, весь смысл жизни в мужиках и в сексе.

— Это мы сейчас такие умные. А тогда казалось: зачем все, если семьи не будет. Уж лучше богу служить.

— Знаешь, что для меня самое непостижимое? — Маська снова обняла Аллу за плечи. — Что ты после все этого по-прежнему в церкви. Не просто забегаешь свечку поставить, а по-настоящему в ней.

— Ты очень деликатная, Мась, — Алла потерлась щекой о ее руку. — На самом деле ведь думаешь: блин, дура какая-то. Скажешь, нет?

— Ну… — замялась Маська. — Не совсем так, но…

— Я уходила. На целых три года. Верить, конечно, не перестала, но храмы обходила по дуге. После монастыря ко мне приставили приходского священника. Прямо как при условно-досрочном освобождении — ходить к участковому отмечаться. Причащаться было нельзя, а вот исповедоваться — каждую неделю. И как начал меня этот священник гнобить… Я попросила другого, мне отказали, и тогда я… просто взяла и не пришла. И ничего не случилось. Сначала ломало, потом перестало.

Алла положила на тарелку кусок курицы и начала аккуратно разрезать на много маленьких кусочков.

— Мне тогда было чем голову занять. За год экстерном сдала экзамены за десятый и одиннадцатый класс, поступила в университет на заочку. Работала, как папа Карло. На детей получала пенсию, но сама понимаешь, просто слезы. А когда они в Москве поступили, решила из Краснодара уехать. И здесь тоже в церковь ходить не собиралась. Но, похоже, у бога на меня были другие планы.

Маська смотрела на Аллу во все глаза — как будто увидела впервые. И прямо в этот момент ей стало ясно: у нее появилась подруга. Не та, с которой легко и весело, а та, которая ей нужна. И которой нужна она. Анька и Маша — совсем другое. И — вот ведь парадокс! — произошло это благодаря сучьему Костику. Так и выходит, все в жизни для чего-то нужно.

— Андрюха вечно надо мной стебется: вы, понаехавшие, никогда не привыкнете, что зонтик надо носить с собой всегда, — Алла улыбнулась, и Маська сделала себе пометочку: да-да, вы просто друзья, ну конечно! — Я гуляла, и вдруг полил дождь. И спрятаться некуда, ни магазина рядом, ничего. Только церковь. Я и зашла. Без платка, в брюках. А там служба заканчивается, священник проповедь говорит. Молодой, тогда ему всего тридцать было. Все четко, по существу. И словно специально для меня. Вера — как вода, у нее нет формы. Церковь — бутылка, она не дает воде растекаться. А те люди, которые отталкивают нас от церкви, — это как пена на супе. Если ее не снять, суп получится мутным. Надо учиться снимать эту пену, не позволять им пачкать мозг.

— Интересно, — хмыкнула Маська. — Насчет воды — согласна, из горсти растекается. Но если налить ее в кривую грязную бутылку, то и пить не захочешь. А вот насчет пены… пожалуй, с этим тоже согласна. Вот я пену не смогла снять и вряд ли теперь захочу есть этот суп. Он не просто мутный, еще и горчит. Но неожиданно такое от священника. Это тот самый, который