Девять жизней до рассвета - Амита Скай

Ни крыши, ни этажей. От него остались только скелеты стен. Раскинувшись на камнях, я какое-то время смотрела вверх, не шевелясь и толком не дыша. Влажный туман оседал на коже, пока я резко не вдохнула его и не выдохнула небольшое облачко теплого пара. Голова гудела. С трудом поднявшись на локтях, я огляделась.

Тот самый замок, по ледяному полу которого, я бегала совсем недавно. Не осталось ничего, кроме оплетенных корнями стен. Одна реальность накладывалась на другую, и я не могла понять, какая из них та самая, настоящая, а какая нет.

С трудом поднявшись на ноги, я оступилась и упав на одно колено, снова больно ударилась им. Боль вернула ощущение реальности, и я поняла, где именно она. Растерев ногу, я снова поднялась и только тогда заметила волчицу. Она стояла в заостренной арке и смотрела на меня. Почему-то мне стало стыдно, словно это я избила его плетями, но ведь это же была не я?

33

Наверное, это все было слишком для меня. Все, что я увидела и мертвенно-бледное лицо Алекса, привязанного к столбу, а еще ее смех, все это стояло перед глазами и продолжало звучать несмотря на то, что все закончилось и я стояла среди руин.

Эти руины меня окончательно добили. Я ходила по этому замку, по его коридорам с гобеленами и тяжелыми шторами. Там стояли кровати из темного дерева с расшитыми балдахинами. Там ходили войны и женщины в пышных платьях, а теперь от всего этого остались руины. Голые стены, оплетенные корнями. Нет даже этажей, только стены и зияющие пустотой окна в них.

Не было сил сдерживать себя да и не пред кем мне тут было держать лицо. Хватит с меня этого придворного лицемерия, с его непроницаемыми лицами-масками. Вытирая застилающие глаза слезы и тихо подвывая, я, осторожно ступая по камням, дошла до волчицы. В голове мелькнула мысль о вороне, но ту быстро смыло слезами.

До дома я добралась на спине у волчицы, продолжая плакать и пытаясь прогнать как-то воспоминания о последних минутах моего пребывания там. Я стояла напротив него, меньше чем на расстоянии вытянутой руки. Я стояла фактически вплотную, видя, как судороги пробегают по его телу, как мелкая дрожь сотрясает конечности, а челюсть плотно сжата. Он не кричал. Он так и не закричал. Может быть, в конце он закричал, но я этого уже не увидела.

Я была так зла на нее. На ее смех. Он словно стал аккомпанементом его боли и звучал вместе с щелчками плети в моей голове, и все же я цеплялась за надежду, что она это не со зла. Не знаю как, не знаю почему, но не со зла. Что стоя там и объявляя о помолвке, мыслями она была с нами. С ним. У столба.

Устав все это гонять в голове, с липким от слез и горячим от температуры лицом, я отключилась в гнезде из волков, а когда проснулась, увидела сына.

В первое мгновение мне показалось, что мне это мерещится из-за температуры, но нет. Мой маленький мальчик сидел передо мной на корточках и улыбался. Я боялась моргнуть, чтобы не спугнуть краткий миг ведения, пока глаза, которые я старалась изо всех сил не закрывать, не заволокло слезами.

Спешно их убрав, я с замиранием сердца уставилась на Тему. Он был на месте. Поднялся на ноги и подошел к волчице, схватил ее за шерсть на груди, и та наклонившись лизнула его в макушку. На мгновение я испугалась, что она что-то сделает ему, даже подлетела на месте, поднимаясь, но волчица посмотрела на меня с обидой, и я успокоилась.

— Тёма? — Тихо позвала я.

Сын обернулся и улыбнулся. Так, светло и радостно, что от его улыбки у меня все рассвело на душе. Выбравшись из волчьего гнезда, я, стараясь не спугнуть ведение, подошла ближе, боясь неправильным действием все испортить. К солнечной радости, примешивалась горечь грусти, от осознания, что его не может тут быть. Скорее всего, это очередной сон, и моя задача сделать так, чтобы он длился как можно дольше. А еще не плакать, потому что из-за слез я не могла на него смотреть, но не плакать, как я не старалась, не получалось, словно кто-то выкрутил кран на всю и слезы бежали и бежали, что-то высвобождая в груди, какое-то переполненное горечью и болью пространство.

Освободившееся место занимал свет, не знаю, сын мне его дарил или снова засиявшее солнце, но с каждым мгновением становилось легче, хотя остановить слезы все равно не получалось. Какой-то катарсис захлестнул тело без меня. Я хотела смотреть на него, призывала саму себя собраться, а получалось, только торопливо стирать слезы руками, в итоге я разрыдалась оттого, что сын вот-вот исчезнет, пока я тут плачу. При мысли об этом я согнулась от боли, и в этот момент, макушки коснулась его рука, а следом обоняния окутал легкий, едва заметный, но все же осязаемый запах. Его запах, который я ни с чем не перепутаю.

Боясь поверить в то, что чувствую, я застыла, ощущая легкий вес его гладящей меня по голове теплой ладошки, а когда он позвал меня, я смогла, наконец, поднять голову и обнять его. Прижать к себе крепкой крепко и давясь слезами, просто чувствовать его в своих руках и плакать, пока он пытался гладить меня своей рукой по голове и плечу.

Не знаю, сколько я так рыдала, прижимая его к себе и боясь отпустить, а потом, когда, наконец, запасы влаги в теле иссякли, а опухшие глаза захотелось закрыть, чтобы заснуть, я отстранилась, заглядывая ему в лицо. Он улыбался, и тут я заметила немного удлиненные клычки в детских зубах.

— Это что еще такое? — Поймав его за ладошку, я подтянула сына поближе к себе и, обхватив его вертлявую мордашку за щечки, приподняла ему верхнюю губу, под которой был уже весь ряд зубов, но верхние клычки были чуть длиннее нормы. — Почему они такие большие?! Нужно идти к стоматологу! Они не должны быть такие!

Посмотрев на нижний ряд, я ахнула, там тоже клыки были чуть длиннее нормы. Неострые, они тем не менее, были длиннее, чем должны быть, хотя смотрелось все естественно, будто так и должно быть.

Вывернувшись из рук, сын дурачась оскалился как волк, а, потом вскинув голову, завыл, волчица, сидевшая чуть, поодаль от нас, также вскинула