Девять жизней до рассвета - Амита Скай

не изменилось снаружи, лишь что-то существенно поменялось внутри. После того как мне приснился Артём, я словно с чем-то, наконец, примирилась и это что-то, стало, наконец, частью меня.

Замок, а не его развалины, во всем своем былом величии, показался из-за деревьев, когда окруженная волками, я прошла большую часть уже знакомого пути. Серый и хмурый, гордый и непобедимый, окруженный кружащим над пиками крыш вороньем, он, тем не менее, мерцал в памяти развалинами, которыми ему предстоит стать.

Сердце болезненно сжалось внутри, но не было времени на слезы и боль, ноги уверенно несли меня через задний двор, прямиком в темные коридоры подземелья.

Отдав ожидающей меня старухе корни, которые обнаружила в собственных руках, отмахнулась от подбежавших придворных и спустилась по винтовой лестнице в подземелье. Следом, оставив пост, увязалась охрана. Несмотря на свой суровый вид, вели они себя почти как дети, любопытными глазами, смотря на свою странную королеву. Поэтому она не стала их прогонять. Все равно, что детей лишать радости, тем более, кроме них, никто из придворных не решился идти следом, а личную свиту, приставленную матерью, она, как видно, разогнала уже давно.

Чеканя шаг по каменным ступеням и в полной тьме, спускаясь в подземелье, я чувствовала себя легкой шлюпкой, которую поднимали и опускали черные волны, над которыми у меня не было никакой власти, но у нее она была. Я больше не смотрела со стороны, я была ее забившейся в угол сознания частью, наблюдающей оттуда сама за собой и за ней. Уже и не знаю кто из нас кто.

На середине лестницы ощутимо потянуло сыростью и холодом. Кто-то глухо и натужно кашлял вдали, звенели ржавые цепи, и едва слышный писк крыс доносился из темных углов.

Видно кто-то из воинов за моей спиной, принес факел и тот немного развеял тьму, в которой она видела так же хорошо, как и при свете дня. Стоило спуститься в подземелье, вдоль коридора которого тянулись камеры заключенных, как те один за другим оживившись, подходя к толстым прутьям клетки и зовя к себе через прутья, протягивая руки и причитая о помиловании, жалуясь на ошибку и оговор.

По ощущениям, я поняла, что она не собиралась останавливаться возле камер, но один из заключенных, так убивался и кричал, что она все же остановилась посередине коридора и медленно развернувшись, подошла к нему. Стоило ей остановиться напротив его камеры, как он умолк, изменившись в лице и явно пожалел о том, что привлек внимание.

Пока, утративший былой запал, заключенный сбивчиво рассказывал, как приехал в столицу, чтобы продать свой товар, а его ограбили и заперли несправедливо в темнице, потому что он не дал на лапу, она видела, как за его спиной, раскинулся лес, в котором у небольшого каравана, в две телеги и три лошади, невольник вместе со своим уже мертвым напарником, расправлялся с семьей своего нанимателя.

Четверо детей, муж и жена. Напарника торговец убил, а вот его не успел… тела всей семьи до сих пор лежали в лесу, вместе с разоренными телегами.

— Почему его еще не казнили? — Спросила она, у начавшего оправдываться воина, пытавшегося пояснить, что дело не во взятке, но ей его пояснения были не нужны.

— Он ждет суда. — Откашлявшись, пояснил тот же воин.

— Привязать к столбу на площади и сечь, пока сам не издохнет. — Отойдя от решетки, за которой вцепившись в свои волосы завыл узник, она остановилась у следующей камеры.

Там сидели четверо рыжих прихвостней мужа. Всех поймали за дебош, из-за которого погиб юный сын трактирщика, но они также изнасиловали нескольких женщин, пока добрались до трактира, и все это действо разворачивалось перед ее глазами ясно и ярко как на ладони.

— Повесить всех.

Так, от камеры к камере, она шла и останавливалась, смотря на кадры, от которых мне становилось дурно, и если бы я могла закрыть глаза и этого не видеть, я бы это сделала, но ее глаза были и моими, а она их не закрывала.

Остановившись у предпоследней камеры, я уже готовилась увидеть очередную мерзость, но не увидела ничего кроме леса и бегущих волков. Четверо полуголых мужчин поднялись на ноги, поклонились, но на колени, как предыдущие узники, не упали.

— Одеть их, накормить, дать лошадей и отпустить.

Такое решения явно удивило присутствующих, а их стало больше чем несколько дежурных воинов, но никто не возразил, все вели себя так тихо, будто их тут нет. Двери камеры открыли, но мужчины не ушли, прося позволить им, остаться. Спорить с ними никто не стал, потому что все ждали, что будет, когда она дойдет до последней камеры, отличающейся от остальных тем, что в ней не было прутьев, только дверь.

К тому моменту, когда в двери, которую никто не открывал, провернулся замок и она сама распахнулась, появилась старуха с небольшим ведром и чистыми тряпками. Она зашла в теплую, даже жаркую из-за печной трубы камеру, где растянувшийся на сене, прикованный руками к стене лежал мужчина.

Застыв в дверях, королева широко распахнув черные птичьи глаза, смотрела перед собой, видя, как в лесу, вместе с этим парнем бегает смеющаяся черноволосая девушка, в которой она не сразу узнала себя, а когда узнала, в камнем скованной груди, острой спицей, напомнила о себе сбивающая дыхание боль.

Разрезая равнодушное фарфоровое лицо тонкими дорожками, из черных птичьих глаз побежали слезы, а вскоре тьма растаяла и в желтые волчьи глаза, посмотрел уже человек.

— Зачем явилась? — Выплюнул он сквозь зубы, но она не ответила.

Воины занесли факел, но Влада попросила еще и масляную лампу, потому что теперь было видно не так ясно, как раньше.

Прикованный руками к стене, он, сцепив зубы от боли, сел, смотря на нее зло и обиженно.

— Ляг, пожалуйста. — Попросила она, садясь на низкую скамью рядом с ним.

— Прибереги свою заботу для рыжего ублюдка.

Пришедшая вместе с королевой старуха размахнулась и шлепнула его по голове тряпкой, проскрежетав беззубым ртом, чтобы тот лег на живот.

— Отстань, бабка… — Пробубнил Алекс, но когда старуха замахнулась снова, все же лег, стараясь не морщиться от боли.

После того как принесли масляную лампу, а факел закрепили на стене над Алексом, жуткие раны спины расцвели во всей красе. Засохшая корками кровь, рассеченная и буграми запекшаяся кожа, больше напоминавшая трещины от землетрясения.

Я чувствовала, как отпечаток этих до сих пор кровоточащих ран, появлялся у нее под ребрами, причиняя физическую боль. Ей было настолько плохо, что какое-то время ничего не происходило, потому