Френдзона - Анна Белинская

– А ты уверена, что от твоего принятого во благо решения он сейчас счастлив? – пресекает мои обоснования.

И я сдаюсь, робко потупив взгляд.

– Я не знаю… – шепчу.

Я могу говорить за себя: без него я не чувствую себя полноценной. Я поняла это сразу, как только следующим утром он улетел с родственниками в Израиль. Диана говорила, что никто не понял, почему Стёпа так внезапно сорвался. Уверена, Соня и Ди догадались об истинных причинах и пытались помочь, но мне было так плохо, что всякое вторжение на мою личную территорию я воспринимала болезненно и агрессивно. Я наврала подругам о том, что болею, а мой игнор – лишь нежелание никого заразить.

– Ясно, – улыбаясь, произносит папа. – А зачем ты нагородила кучу из вранья?

– Потому что Стёпа собирался остаться! Пап, он ради меня хотел остаться! – Я возбужденно подпрыгиваю на гостевом диванчике, на котором мы с отцом удобно устроились. – Бросить всё, к чему так стремился! Когда он об этом сказал, я испугалась. Растерялась, не знаю…

Прикусив нижнюю губу, замолкаю, но через несколько секунд меня снова прорывает:

– Знаю лишь то, что Стёпа действительно остался бы, а я потом не смогла бы смотреть в глаза его родителям. Я не собиралась говорить ему те отвратительные слова… Но он не захотел меня слушать, когда я попыталась предложить отношения на расстоянии. Он не захотел меня слушать, и я брякнула первое, что пришло в тот момент мне на ум, – виновато опускаю лицо.

Папа тяжело вздыхает. Ну что тут скажешь?

Чувствую, как долго разглядывает свою непутевую дочь.

– Пап, я виновата… – шепчу себе под нос.

Его руки притягивают меня к крепкому спортивному телу, а следом теплые губы целуют в висок:

– Виновата молодость. А когда, как не в молодости, совершать ошибки и глупости? – звучит над головой бодрый голос отца.

Поднимаю лицо и смотрю на папу.

Так странно. Он не выглядит удивлённым после моих откровений о чувствах к другу детства и не выглядит разъяренным по отношению к Натану. Он предельно спокоен и невозмутим. И такая реакция немного настораживает, а может, восхищает, ведь мой отец далеко не святой.

– Юлька, а знаешь, чем мы с тобой похожи? – Он кривит губы.

– Ростом? – улыбаюсь, подмечая, что дается мне это действие очень легко.

– Ну это даже не обсуждается! – ухмыляется отец. – Мы похожи с тобой вот этим. – Он стучит указательным пальцем себе по виску. – В свое время я столько натворил дичи, – качает головой, будто сам от себя в шоке. – Я обижал твою маму, а потом вымаливал у нее прощение, сидя на ступеньках в ее подъезде, – усмехается папа.

– Правда? – Отстраняюсь в неверии. – Я не знала. Вы такие гармоничные и цельные.

– О-о-о! – тянет отец. – Чтобы добиться этой целостности, мне пришлось себя перекроить кардинально.

– В этом тебе помогла мама?

– Она, – мягко улыбается папа. Когда речь заходит о маме, на его лице возникает вот это придурковатое выражение. – Она научила меня тому, что нужно разговаривать. Уметь разговаривать и слышать друг друга. Не пытаться решать самостоятельно, полагаясь лишь на свои догадки и представления о том, как будет лучше. Нужно говорить друг с другом.

– Да, – глубоко вздыхаю, соглашаясь. – Но у вас было время разобраться в своих чувствах, а на меня они свалились внезапно, как лавина, как нечто беспорядочное, которое я не ждала. Новое. Совершенно для меня новое, пап.

Максим Филатов аккуратно и ласково заправляет прядку выбившихся волос мне за ухо:

– Не-е-ет, это началось давно. Еще тогда, когда твой крёстный принес из роддома двух новорожденных близнецов. Тебе было чуть меньше годика, но уже тогда ты выбрала его. У детской кроватки, насупившись, ткнула маленьким пальчиком и сказала: «Мой». – Папа смешно копирует мой детский голос, выбивая из меня искренний смех. Да, я помню эту забавную историю. – Ты первая его выбрала. Просто тебе потребовалось больше времени осознать, что вы созданы друг для друга, а мы с матерью всегда об этом знали, да и Игнатовы, уверен, тоже.

Меня подбрасывает. Наполняет неведомой внутренней силой, энергией, пониманием, что это действительно так. Все об этом знали. Все, кроме меня.

– Пап, что делать? – спрашиваю испуганно, боясь не успеть.

– Делать шаг. Шагай. Твоя очередь идти к нему навстречу.

– А если он меня не простит?

– Степан? – удивляется папа. – Дочка, он – сын своего отца, – намекает на святость дяди Леона. – И знаешь, Юль, как-то давно мне твоя мама сказала: человеку можно простить все, кроме его отсутствия. А ты сейчас здесь, а не рядом с ним.

Мурашки от папиных слов пробираются под кофту, ледяной волной устремляются вверх, а затем срываются вниз. Я чувствую, как расправляются легкие, ощущаю, как в венах начинает пульсировать кровь, а сердце, которое я доселе не слышала, как заржавевший поршень, с трудом, но с огромным желанием разгоняется. Я возвращаюсь. К жизни. К себе. К нему.

– Пап, спасибо! – Кидаюсь на шею к отцу.

– Скажи, я был неплох? – подмигивает он.

– У тебя отлично получилось! – улыбаюсь в ответ.

– То-то же! А твоя мать в меня не верила, – смеется папа. – Сама, говорит, пойду к нашей дочери. Но я был настойчив, – причитает он. – Так, ребёнок… – Папа смотрит на часы. – А теперь ты снимаешь свою кофту, и мы едем обедать, договорились?

Я счастливо киваю.

Молодость – время, когда наши ошибки стоят не так дорого и их можно исправить. Она простит юношескую глупость, отсутствие опыта, но вряд ли сможет простить впустую потраченное время, когда ты не любил, не глупил, не боролся, не пытался быть счастливым и не ошибался. Главное – чтобы рядом был тот, кто сможет вовремя подсказать, где именно ты оступился.

Глава 48. Степан. Спустя три дня от предыдущей главы. Тель-Авив

Все разговоры в главе ведутся на иврите

– Доброе утро, – не поднимая лица от пола, здороваюсь с ресепшном.

– Шалом! – отзывается женский голос, который мне ни о чем не говорит. Я знаю, что постовые медсестры меняются каждый день, но не различаю ни тембра, ни их интонаций: для меня все слилось в один бесцветный звук.

В клинике «Анакохер-мед» два отделения: от поста налево – пластическая хирургия, которой заведует Натан, направо – хирургия общей практики под началом моего деда Давида.

Перекинув ремень кожаного чёрного портфеля на другое плечо, поворачиваю налево и направляюсь по длинному коридору в самый его конец. Там находится комната для врачей по типу ординаторской, где собирается весь медперсонал отделения.

Толкаю дверь от себя и, едва