Френдзона - Анна Белинская

не помнил он, не терзал себя, не обвинял и тем более не ненавидел. Потому что правильно сказал мой папа: Стёпа – сын своего отца, и я примерно представляю, что творится у него в душе после эпизода в постели. Но я бы простила его, даже если бы он в тот момент не остановился…

Сладкий сироп молочными каплями оседает на полу. Оба зачарованно наблюдаем за этим событием, пока моих пальцев не касаются холодные пальцы Стёпы.

Поднимаю на него взгляд.

Он забирает из моих рук пожухлые ромашки, молочное месиво и прямо так, как есть, кладет это безобразие на рабочий стол. Слежу за тем, как большими шагами Игнатов устремляется к раковине, отрывает бумажные полотенца и обтирает ими мне руки.

Выбросив испачканные салфетки в мусорную корзину, он возвращается на свою выжидательную позицию, пока я нахожусь в коконе его заботы.

Он снова меня обгоняет. Даже сейчас, когда ему есть на что обидеться, злиться, ругаться, его забота действует хлеще боевого удара. Я в очередной раз понимаю, какой была идиоткой, когда решила от нее отказаться.

Беру себя в руки и пару секунд для дыхания. Лезу в карман тонких брючек и достаю шпаргалку.

Я сейчас так нервничаю, что боюсь растерять слова, на подготовку которых потратила три долгих дня.

– Ани оэвэт отха (прим.автора: я люблю тебя), – произношу на иврите по слогам и смотрю на реакцию Стёпы. Я ни разу не говорила ему слов о любви, в то время как он разбрасывался ими на каждом шагу.

Если потребуется, я готова рассказать всему Израилю о своих чувствах. Но прежде я хочу, чтобы о них узнал человек, которого люблю.

Игнатовская бровь выгибается.

Он задумчиво чешет ее большим пальцем и молчит.

Ладно.

Лезу за помощью в обрывок бумаги.

Руки немного дрожат, и голос, кажется, тоже. Буквы даже на русском плывут перед глазами, а то, как Стёпа заинтересованно заглядывает в мою подсказку, не помогает, а лишь усиливает эффект растерянности.

– Ани оэвэт отха (прим.автора: я люблю тебя), – читаю. – Ата хаадам хаяхид…(ты – единственный…).

– Стоп, стоп, стоп. – Стёпа выставляет руку вперед, тормозя мой корявый иврит. Вскидываю на него глаза, замирая. Его голос… Господи, как я соскучилась по его голосу! – Я ничего не понял.

– Как … не понял? – изумленно спрашиваю я.

– Твой иврит никуда не годится.

– Я готовилась, – настороженно уточняю я.

– Ну не знаю… Я не понял. – Он равнодушно отводит взгляд.

Жар и негодование приливают к щекам и оседают в горле сухостью.

– Я сейчас сказала, что люблю тебя, – сглотнув, произношу на выдохе.

Стёпе не удается скрыть от меня судорогу, пронзившую холодное отчуждение на его лице. Он вздрагивает, стиснув губы в тонкую линию, и эта мимолетная реакция придает мне уверенности, чтобы продолжить, ведь я пришла сюда ради этого:

– В самолете мне попался журнал. На главной странице были изображены кофе и надпись: «Все решает послевкусие». – Я говорю сбивчиво и быстро. Я не знаю, сколько мне отведено времени, но хочу донести до него то, что стало для меня открытием. – Я задумалась… И, знаешь, я поняла: это касается не только кофе. Всё, абсолютно всё в мире оставляет послевкусие. А конкретно то, что именно ты почувствуешь «после». После первого поцелуя… После взгляда… После кофе, после общения, – тараторю запальчиво. – После предательства и после ссоры, – произношу виновато шепотом. – Это послевкусие позже становится определяющим. Стёп, без тебя мне невкусно. Я потеряла вкус к этой жизни, потому что все мои послевкусия связаны только с тобой.

Наш первый поцелуй в шестнадцать, первые прикосновения, первые признания, первые чувства и ощущения, первое удовольствие, первая ссора, первые слезы и первая боль – всё связано с ним! А до него я словно не жила…

Сейчас у меня нет желания рассказывать о причинах моего поступка и просить прощения, с которого я собиралась начать нашу встречу. Всё это будет потом, позже. После того как он поймет, как сильно я его люблю.

– Без тебя мое послевкусие пустое, – шепчу.

Я успеваю лишь неубедительно пискнуть, прежде чем его руки смыкаются вокруг моей талии, а следом горячие губы собственнически раскрывают мои.

Настоящая любовь – это всегда всепрощение…

ЭПИЛОГ. Спустя десять месяцев. Июнь

Степан

– Шеф, звук убавь. – Касаюсь плеча водителя такси. – Пожалуйста… – добавляю.

Дождавшись ответного кивка и полной тишины в салоне авто, перевожу взгляд на Юлю, пристроившую голову на моем плече.

Она спит. А может, поверхностно дремлет, но в любом случае я не собираюсь отбирать у нее такие редкие в последнее время крупицы отдыха.

Всю дорогу Юлю безбожно рвало.

Пока я караулил её в самолете у туалета, меня самого морально подрасшатало, но я даже как врач ничего не могу сделать. Всё, что я мог сделать, я сделал. И это, наверное, пока самое важное и бесценное из всех моих достижений. Я заделал нам с Юлей детей. Детей – это означает, что у нас их будет двое.

Звучит круто. С учетом того, что мы не в браке, у нас нет собственного жилья, и я пока официально безработный, действительно круто.

У нас с собой два чемодана с вещами. За год проживания в Тель-Авиве мы ни хрена не нажили. Всё потому, что мы подспудно знали: в Израиле на ПМЖ не останемся.

Мы возвращаемся на родину налегке, но с огромным багажом, как бы парадоксально это ни прозвучало.

О том, что мы едем в Россию с концами, наши родители знают.

Мы просили нас не встречать, но уверен, сейчас весь дом стоит на ушах в предвкушении нашего приезда.

О том, что Юля беременна, знают только мои еврейские бабушка и дедушка.

О том, что в чемодане с нами летело помолвочное кольцо, которое я завернул в свои трусы, чтобы не потерять, не знает никто.

Сегодня вечером у нас панируется застолье по случаю нашего возвращения, но семья не в курсе, что мы собираемся сообщить о нашем с Юлькой положении, а Филатова, в свою очередь, не догадывается о моих планах сделать ей предложение.

Вечер сюрпризов обещает быть томным.

Наученный прошлым опытом, я больше не собираюсь прятаться, скрываться, откладываться важное на потом.

Наверное, когда я делал своих детей, думал так же.

Я не помню, но хочу оправдать себя хотя бы этим, потому что заводить детей, когда у тебя даже трудовой книжки нет… как бы мягко сказать… безрассудно.

А по-другому у меня не получается.

Рядом с Юлей рассуждать и думать у меня не выходит, но одним